Загрузка ...
А еще оно получилось самое «мета». Вокруг фильма разразилась настоящая вторая Троянская, причем еще до премьеры. Наверное, ни об одном фильме Нолана не было столько споров. Как встарь, сошлись фаланги и ратоборные мужи (и дамы тоже) ломали цифровые копья по поводу кастинга, костюмов, сценарных решений — будто нет других проблем сейчас, кроме как споры трехтысячелетней давности. Это неспроста, значит, задет какой-то нерв.
У Нолана с Гомером, как у героев в эпосе. — свои давние отношения. Ещё в 2002 году его приглашали снимать «Трою» — ту, где Ахиллом Брэд Питт. Тогда не вышло, за неё взялся Вольфганг Петерсен. А Нолан, похоже, не оставил мысль вернуться в Элладу. Ну вот и воротился — спустя четверть века, проскитавшись чуть дольше, чем Одиссей.
При этом Нолан вообще-то не самый очевидный постановщик Гомера. Древний мир был полон страстей, крови, ярости, похоти. Нолан в своих фильмах почти всегда действует с британским холодком. Чувственности он сторонится, сексуальности у него не найдёшь с огнём, сцены сражений получаются скорее неловкими, чем свирепыми. Тут им с Гомером не понять друг друга. Великий слепец, видно, понаслышке — но охотно и подробно описывает материальные детали, подробности рельефа на щите Ахилла, кубок Нестора, плащ Одиссея — всё это по-средиземноморски богато и аппетитно до избыточности. Нолан тяготеет к нордическому, нейтральному и лаконичному дизайну, и доспехи, и костюмы у него порой кажутся скудноваты для 250-миллионного эпоса — будто взяты из закромов среднего фэнтези-телесериала.
При этом всём — ритм завораживает. «Одиссея» вышла очень величественно-архаичной, похожей на «Царя Эдипа» Пазолини или на «Агирре, Гнев Божий» Вернера Херцога. Сама работа оператора, темп смены кадров, все ракурсы, лица, позы — как не из сегодняшнего Голливуда. Группа юношей, спящая собака, мирный пейзаж, лицо крупным планом. Помогают и потрясающие пейзажи: места странствий Нолан снимал в местах, где разворачивались события, — в Италии, Греции и Марокко. Загробное царство Аида он нашел на черных пляжах Исландии.
Хотя главное — само первичное, древнее чувство странствия и порыва, которое у Нолана, безусловно, есть. Его фильмы, начиная с самых первых сцен — про одиночество и разлуку, про запутанный, сложно переплетённый мир отношений людей, богов, монстров, звёздных аномалий, сквозь которые герой, травмированный, несовершенный, но искренний, рвется к дому, к покою. Не всегда успешно, порой — спасая по дороге мир, порой — необратимо его меняя. Это было и в трилогии о Бэтмене, и в «Начале», и в «Интерстелларе», и в «Оппенгеймере».
И разве то же нельзя сказать про «Одиссею»? Нолан, перечитавший перед съемками все переводы поэмы, берет проржавевшие доспехи, вылущивает из них старый миф и сооружает эпос новейший, современный. В чем-то он куда мрачней прежнего. Режиссер, он же и сценарист, методично выбросил из сюжета почти всех помощников, что встречались на пути Одиссею. Здесь нет, например, благодушных феаков или бога ветров Эола. Богов тут вообще не водится. Одна Афина (Зендея) без шлема и копья, в белом платье, навещает Одиссея, но ее появления, когда герой остается наедине с собой, подозрительно похожи на внутренний монолог самого героя. Есть такая концепция бикамерального разума, дескать, глас античных богов — так ощущали рефлексию древние люди. Интересно, не это ли имел в виду Нолан?
Остальные олимпийцы разве что дают о себе знать бурей, громом, страхом в сердцах тех, кто в них верит. Вот страха тут много. Вся жуть, населяющая гомеровский миф, показана многообильно. Нолан вообще всегда был склонен к триллеру, а тут уж от души позволил себе пуститься в хоррор. Циклоп Полифем — прямо Сатурн, пожирающий сына, со страшной картины Гойи. Сцилла — как чудовище со щупальцами из работ Лавкрафта. На острове Цирцеи разворачивается настоящий боди-хоррор. Людоеды-лестригоны, молча расшвыривающие спутников Одиссея, похожи не то на роботов, не то на страшных рыцарей. У Гомера есть вот это архаичное, детское чувство страшного неизвестного мира за пределами родной Итаки, и Нолан его дарит зрителю вполне. В кустах игрушечные волки глазами страшными глядят, как пел Гомер.
Но мы живем на исходе той эпохи, которая родилась у Гомера. У великого аэда проскальзывала человеческая, гуманная интуиция по поводу ужасов войны и жестокости — и все-таки у него больше восхищения доблестью воинов и величием их подвигов. И вот Гомер молчит; у Нолана этого нет в помине. Война — исключительно позор, беда, несчастье, самое страшное чудовище. Греки, засевшие в троянском коне, — не хитроумные герои, а преступники и жертвы, задыхающиеся среди трупов своих друзей; тут Нолан цитирует сцену из своего же «Дюнкерка». «Какое утешение мертвым от победы живых?», — горько спрашивает Одиссея об этом почерневшая, обугленная тень юного воина Синона (Эллиот Пейдж), похожая на Флёру из «Иди и смотри» Элема Климова. Мой Телемак, Троянская война окончена. «Кто победил — не помню», — как спел Гомер.
Лики войны здесь — Агамемнон (Бенни Сафди) в своем глухом черном шлеме, то ли от нолановского Бэтмена, то ли от Дарта Вейдера. Этакий геополитик per se, безликое лицо системы, левиафан, бестрепетно начавший десятилетнюю резню в нарушение любых «законов Зевса». Или Менелай (Джон Бернтал) — не великий царь, а просто убийца и насильник, сам уставший от себя.
Причина и повод войны, его жена Елена (Лупита Нионго) здесь более не прекрасна — у нее уродливый шрам во всё лицо, буквализация травмы и насилия. Цирцея (Саманта Мортон), Калипсо (Шарлиз Терон), да и сама Афина — не столько могущественные богини, нимфы и волшебницы, сколько женщины, жертвы насилия, захлестнувшего весь мир. Оно легко докатилось и до дома: Пенелопе (Энн Хэтэуэй) тоже приходится справляться с ее последствиями: за столом бесконечно пируют оккупанты-женихи во главе с Антиноем (Роберт Паттинсон). А в нашем доме пахнет воровством, как пел Гомер.
И даже там, где не пылает Троя и не бродят монстры — рождаются чудовища разума. Бесконечно муссируются слухи, которые все постоянно обсуждают, про каких-то жутких «людей моря» (реальный исторический термин), не чтущих закон Зевса и нападающих на побережья. Пока не становится ясно: это про самих греков, обманом разоривших Трою. По новым данным разведки, мы воевали сами с собой, как пел Гомер.
В сердце этой тьмы — простецкое лицо Мэтта Деймона-Одиссея, вроде бы меньше всего похожего на античного героя, и слава богу, что так. «Ветеран Троянской войны», вот как он себя аттестует, — это здесь даже не звучит смешно. Вовсе не блестящий хитрец, пройдоха, трикстер — уставший человек с ПТСР, который ищет не столько дорогу домой, сколько от себя и от воспоминаний. Он перестанет баловаться лотосом, пройдет психотерапию в Аиде и даже прибудет на Итаку, разгонит обидчиков в духе Рэмбо — но вернуться в мирное время, конечно, уже невозможно. Мы тоже постепенно начинаем это ощущать. Даже если пепелище выглядит вполне, не найти того, что ищем, ни тебе, ни мне, как пел Гомер.
