Загрузка ...
Мы собрались встретиться с Сергеем на знаменитом Баварском озере Тегернзее. Я мечтала, чтобы он увидел всю эту красоту. Тем более, что сейчас ему до горных озер – рукой подать.
Ерженкову пришлось уехать из России, где перед отъездом он отбывал наказание за осквернение памятника Ленину. Написал вместе с товарищем те самые слова, которые теперь стали преступными: «Нет войне». Там, в Касимове, его и арестовали, там ему и пришлось прожить определенные судом восемь месяцев ссылки. Впрочем, времени Сергей не терял: начал водить экскурсии по этому затерянному в русской провинции городку, в котором, как он потом рассказал, соединились разные культуры (помимо православных храмов там сохранилась старая мечеть), да и название свое город получил в честь хана Касима. Здесь провел свое детство писатель и будущий лагерник Лев Разгон; сюда в голодном московском 1919-ом году к своему дяде Иосифу Кауфману, главврачу местной больницы, приезжал Борис Пастернак.
Сейчас, во многом с подачи Сергея, началось обновление дома Кауфмана, открываются выставки, приезжают исследователи творчества Пастернака. Убедил местное начальство в том, что церкви и мечети – конечно, важная составляющая духовной жизни многих людей, но культура, искусство – то, что может объединить всех. И Пастернак как раз такая фигура.
Теперь Ерженков живет с семьей в Нюрнберге, учит немецкий и продолжает работать, снимать, ездить в другие страны и города (именно поэтому на озере нам встретиться не удалось), а главное – пытается справиться с новыми вызовами, что неизбежно для человека, оказавшегося вне родины.
— Я русско-центричный человек. Российскоцентричный. Для меня этот мир очень важен. Пусть это даже русская хтонь. Она меня завораживает и привлекает.
Собственно, это ощущается и во всех его фильмах. Смотришь и понимаешь: русская жизнь, особенно жизнь российской провинции для него не просто материал для художественных и интеллектуальных штудий. Это его любовь, мучительные рефлексии, попытки разгадать тайну повторяющегося круга русских несчастий.
— В юности я увлекался Ницше, и мне очень нравилась фраза «Если долго вглядываться в бездну, то бездна начнет вглядываться в тебя». Меня друзья предупреждают: не надо уж очень сильно всматриваться в эту хтонь. Она и затянуть может.
Нет, его не затянуло. Хотя мне тоже вначале казалось, что такая опасность есть. Но после «Кушнира» поняла: вглядываясь в российские топи, Сергей ищет опору, те самые метафорические кочки, по которым можно попытаться выбраться из этой тьмы.
— О том, что где-то в далеком Биробиджане в тюрьме умер некий пианист, я узнал, как и все, из СМИ. Стал изучать все, что связано с Павлом; слушать концерты, где он исполняет все прелюдии Рахманинова (уникальный случай — 24 прелюдии наизусть, одну за другой не исполнял ни один пианист в мире), читать его статьи. И чем больше я знакомился с творческим наследием Кушнира, тем больше утверждался в мысли, что он гений. Я каждый день думал о нем, настолько нестандартной была эта история.
Мы же понимаем, кто оказывается в российских тюрьмах. Как правило, это политические активисты. Но Павел выбивался из общего ряда. И поначалу, не скрою, у меня, как и у многих, возникло чувство жалости. Я думал: бедный еврейский мальчик, солист филармонии, оказывается в условиях российской тюрьмы. Да еще тюрьмы в Биробиждане! Я же снимал фильмы про эту систему ФСИновскую и понимал: все, что за Уралом, — еще жестче, еще бесчеловечнее.
Потом я узнал, что у Павла была еженедельная передача на ВГРТК Биробиджан — «Мазурки по средам». Стал слушать. И оказалось, что Павел рассказывает не просто о мазурках Шопена, а еще и о мировом кинематографе, музыке, литературе. Настоящая энциклопедия культуры. Недооцененный гений — я убедился в этом еще раз. И понял, что я хочу снимать про него кино. Я не знал, увенчается ли моя попытка успехом. Просто написал в своем телеграм-канале (очень камерном, на три с небольшим тысячи человек), что я бы хотел снять фильм про Павла Кушнира. Но нет средств. И, к моему удивлению, люди стали скидывать деньги мне на карту: за какую-то неделю мы набрали порядка семисот тысяч рублей. И я понял, что раз люди мне доверили, я должен снять фильм, чего бы мне это не стоило.
— Вы в это время еще жили в России?
— Нет, уже в Германии. Поэтому должен был снимать дистанционно. К героям, живущим в Тамбове, приходил оператор и снимал наш разговор, в котором я был только онлайн. Я очень переживал, что не получится прямого контакта. Поэтому перед съемкой по нескольку часов разговаривал с героями по телефону, чтобы они ощутили, что я не просто журналист, который задает им вопросы, а я и сам переживаю эту историю, пропускаю сквозь себя. И они мне доверились.
— У вас получилось. Хотя в фильме практически нет вашего голоса.
— Это моя принципиальная позиция. Я давно хотел уйти от телевизионных стандартов, где почти всегда есть закадровый текст. Документальное кино, которое я считаю наиболее честным жанром, существующим в природе, должно, на мой взгляд существовать без текста за кадром. Смонтировать фильм так, задать такие вопросы, чтобы без комментариев можно было понять, что герои имеют в виду. Такая организация фильма требует гораздо большей работы: навести эти мостики, которые соединяют повествовательный ряд без дополнительных объяснений. Фильм называется «Кушнир». Но там есть подзаголовок — «Три безумства». Такой же подзаголовок был в сценарии фильма, который мечтал снять Павел.
— Насколько я знаю, он хотел назвать свою ленту «Шестеро уставших».
— Да, но сценарий Павла делился на три главы: Пророк, Творец и Бунтарь. Мы повторили его композицию.
— А как эта история на вас самого повлияла?
— Безусловно, она повлияла. И сильно. Но мне внутри себя сложно почувствовать масштабы этого влияния. Во всяком случае, отношение к Павлу точно изменилось. Я понимал, конечно, что он невинная жертва. Но он себя таковой не считал. Мне кажется, что люди, воспринимающие его исключительно и только как жертву путинского режима, преуменьшают значение его личности. Кушнир осознанно выбрал свой путь. И понимал, что с ним произойдет. В его дневниках это считывается очень хорошо.
— Не могу забыть фразу Павла, которая звучит в фильме: «Лишь в протестных энергиях святость».
— Поэтому и вызывает восхищение и вместе с тем какую-то оторопь та решимость, с какой он восходит на свою Голгофу. Поэтому меня просто завораживает его личность. Так или иначе примеряю на себя его историю. Смог ли бы я пронести этот огонь бунтаря, огонь протеста, не уронить его, не развернуться в обратном направлении… Мне нравится образ Прометея. Как у Альбера Камю — человек бунтующий.
Кто-то скажет: «Павел был один, ему было проще». Возможно, так оно и есть. Я иногда проигрываю альтернативный сценарий своей жизни: как бы развивались события, если бы я был один. Смог бы я прожить так, как Кушнир, не будь рядом людей, за которых я отвечаю. Пока я сам себе не ответил на этот вопрос. Возможно, личность Кушнира и привлекала меня потому, что подспудно я бы хотел прожить так, как он. Оставаться на тех же самых принципах, быть таким же непоколебимым.
— Вас же самого положили лицом вниз в Касимовском ШИЗО…
— Я там был пару дней, и то мне хватило, а вот посиди я месяц, два, три; окажись в таких же условиях, как Павел, среди этих зеков и фсиновцев, не знаю, достало ли бы мне веры. Мне кажется, в таких нечеловеческих условиях многие люди перестают верить в бога. А Павел был истинно верующим человеком и, насколько я понимаю, не переставал до последнего вздоха верить.
Наверное, сомнения присущи каждому христианину. Даже Христос в Гефсиманском Саду испытывал сомнения; я думаю: это неизбежный этап для любого верующего. Но я не знаю: можно ли продолжать верить в бога в условиях российской тюрьмы. Это тоже проверка твоей веры на прочность. Я, слава богу, не сталкивался с таким испытанием веры своей; и не хотелось бы мне этого.
— Павел считал себя христианином?
— Да. Это же не первый случай в русской культуре, когда еврей воспринимает себя христианином. И тут, возможно, не религиозное чувство, а чувство истории, в том понимании, о котором писал Пастернак в Докторе Живаго. «Человек живет не в природе, а в истории, и что в нынешнем понимании она основана Христом, что Евангелие есть ее обоснование. А что такое история? Это установление вековых работ по последовательной разгадке смерти и будущему ее преодолению».
Мне кажется, что основное ядро культуры — это христианство. И да, у тебя может не быть сильных религиозных чувств, но ты должен знать Евангелие, чтобы понимать, например, европейское искусство.
— А вы сами человек верующий?
— Я верующий, но не ортодоксальный православный. Я не верю в церковную институцию, мне не важны ритуалы. Мое восприятие религии, скорее, ближе к толстовскому. Хотя я люблю бывать в церкви, но я не практикующий христианин, который каждое воскресенье посещает храм.
— Однако, тема веры — одна из главных в ваших фильмах. Как и тема одиночества человека, его восприятие своего ухода из этого мира. Что еще для вас важно: и в искусстве, и в жизни?
— Вы, по сути, сами и ответили. Я же продукт русской литературы. А эти темы являются для нее важнейшими: маленький человек против системы, жизнь как движение к смерти. Потому что — мне так кажется — в России смерть часто важнее жизни. Только смерть определяет, в итоге, кем человек был, его значение, его величину. В жизни, если это и видно, то не так выпукло. А смерть — увеличительное стекло, которое позволяет разглядеть в человеке самые важные вещи.
У меня три любимых писателя: Достоевский, Андрей Белый, Платонов. Наверное, последний мне наиболее близок. Его восприятие жизни через некую смерть. Кстати, Платонов является последователем Федорова, который разработал теорию всеобщего воскрешения. Отчаянная попытка преодолеть эту смерть путем обретения вечной жизни — это то, что сквозит в каждом его рассказе, в каждом романе. Не знаю, доживем ли мы до того момента, когда, как завещал нам Федоров, мы научимся воскрешать своих предков, но покуда мы не воскрешаем этих предков, нам остается только в вере искать вечную жизнь.
— Вы часто снимаете о людях, идущих по краю. В фильме «Кушнир» эта метафора приобретает конкретные черты: Павел с друзьями хотят выйти на карниз. Такое мироощущение есть почти в каждой вашей работе: человек на краю, между жизнью и смертью.
— Эти промежуточные, пограничные состояния — суть глубоко депрессивных российских регионов. Они находятся в некоем посмертии. Я не люблю слово «фактура», но такой фактуры мы не найдем ни в одной стране. Печалюсь сейчас, что в Германии я такое не сниму. Да, ты ходишь по краю, по карнизу, но зато тебе, возможно, удастся сделать очень ценное высказывание. Германия — страна для жизни. А есть страны для смерти.
— У меня после фильма «Кушнир» сложилось ощущение, что вы рассказываете о современном Моцарте. То ваш герой играет для бомжей прелюдию Дебюсси; то обращается к «товарищам-потомкам» цитатой из Маяковского… Мечтает полететь на Марс, снимает кино, дурачится с друзьями, пишет книгу, обожает Курта Кобейна, часами занимается музыкой (записывая в дневнике: «трещины на пальцах, это от войны или от Дальнего Востока?»). Я даже близко всего не успела перечислить.
— Мне просто хотелось честно и по возможности объемно рассказать о Павле, о том, что он сам стал фактором своей судьбы. Он был бунтарем, он был анархистом, он был всем. Вся его жизнь оказалась жизнетворчеством. По меньшей мере, он достоин понимания. Но вообще те, кто имеет смелость так прожить свою жизнь и не отделять ее от творчества, не могут не восхищать.
— Большинство друзей Павла Кушнира, героев вашей ленты, похоже, на добро и справедливость больше не надеются. Почти как приговор звучат в фильме слова чудесной девушки из Пашиной компании, умной и печальной Натальи Друзиной: «Его убили, в стране, которую он так любил. А все собрались в Германии, когда-то фашистской, чтобы играть его музыку, чтобы вспомнить о нем. Как же так могло случится, какое безумие…»
— Несмотря на то, что я певец русской хтони, русскоцентричный человек и режиссер, у меня нетипичные представления для русских. Потому что русские все время думают о космической победе добра над злом, о каких-то глобальных вещах. И это, кстати, христианское мироощущение, христианская парадигма, потому что в Апокалипсисе от Иоанна история заканчивается победой добра над злом.
Я же сторонник теории малых дел, сторонник того, что надо улучшать пространство вокруг себя. Тут скорее взгляд, как у филистера или мещанина немецкого: просто окучивай свои метафорические шесть соток. Окружай себя хорошими людьми, которым ты доверяешь. Пестуй свое личное пространство. Да, конечно, это не означает, что в результате восторжествует добро. Нет. Зато тебе самому легче будет. Даже в самые мрачные дни своей ссылки в Касимове я познакомился с огромным количеством прекрасных людей. Это люди, которые помогали мне собирать деньги на фильм на Кушнира, с которыми мы продолжаем общаться. Я знаю: если я когда-нибудь вернусь в Москву, они будут мне рады.
— При вашем-то знании трагической несправедливости этого мира, в чем сегодня ваша главная надежда?
— Перспективу я вижу в том, чтобы у меня в отличие от Кушнира были доверительные отношения с моими детьми, с моей женой, чтобы в семье не зарождался фашизм, как писал об этом Павел Кушнир, чтобы у меня были близкие преданные друзья.
Я не хочу замахиваться на что-то глобальное. Не надо думать о том, что мы перекроим мир. Наверное, было бы здорово, но в этом есть либо юношеский максимализм (я и сам в 18 лет так думал), либо — какое-то христианское мироощущение, причем очень апокалиптичное. Добро восторжествует и будет конец истории. Я считаю, что никакого конца истории не случится, и нам надо думать не о конечной финальной цели в истории человечества, а воспринимать свою жизнь как процесс. Как у самурая, у которого нет цели, у него есть путь. Мы должны каждый километр пути проходить максимально достойно. И это возможно, когда есть опора в лице семьи, друзей, единомышленников, зрителей.
P.S. Все так, все так. И может быть, мы еще встретимся – у озера… Но как быть с тем ощущением безнадежности, с той невыносимой болью, которая возникает, когда в финале картины подруга Павла пианистка Ольга Шкрыгунова читает одно из последних его писем… «Я ухожу. Дайте мне уйти. Я ухожу в тишину, которая, наконец, обрывается последним и близким звуком… настроением серебряного колокольчика»…
У Ольги срывается голос…
Не может не сорваться. Потому что горе. И понимание, что больше никогда… И преклонение перед короткой жизнью, каждый километр пути, которой был пройден достойно. Дальше – тишина.
Документальный фильм Павла Ерженкова «Кушнир» доступен на YouTube-канале Votvot, стриминговой платформе проекта «Радио Свобода».
