Загрузка ...
Она предпочитала, чтобы ее называли «Саша». Никаких высочеств и герцогских титулов, просто «Саша». Высокая, худощавая, с этими как будто срезанными, восточными, внимательными серо-зелеными глазами и милой виноватой улыбкой, каждый раз внезапно освещавшей ее строгое, замкнутое лицо.
По большей части она жила в Ирландии, в поместье Баронскот. А в Лондоне бывала наездами. Маленький, компактный дом-шкатулка недалеко от Букингемского дворца. Buckingham Mews. Помню большой обеденный стол красного дерева, весь заваленный конвертами, и россыпь белоснежных приглашений, на которых она от руки выводила имена черными чернилами. Уроки каллиграфии. Уроки хорошего тона. Я попал к ней в дом в разгар подготовки к очередному благотворительному банкету в пользу Мариинского театра. Саша была одной из главных дам-попечительниц. Она восхищалась Гергиевым. Считала его гением. И ради него готова была сутками напролет составлять списки высокопоставленных гостей, надписывая от руки высокие стопки пригласительных билетов. Ей нравилось помогать, выручать, поддерживать, знакомить людей, находить для их проектов деньги. Благотворительность была ее стихией и подлинным призванием. Но без шума, утомительного пиара, назойливого стрекота теле- и кинокамер. Никто ничего не должен знать, никто не обязан рассыпаться перед ней в благодарностях. Добрые дела и щедрые жесты — норма, к которой она была приучена с детства.
Я, например, не знал, что двуглавые императорские орлы в Мариинском театре были восстановлены на средства, собранные Сашей. Кажется, она тогда просто сама все оплатила, чтобы только орлы вернулись на свои законные места, вместо самозванных серпов и молотов, которые так не шли парадным интерьерам голубого с золотом зрительного зала и царской ложи.
Что-то ей дано было знать про Россию и русских, что, как мне кажется, не знал никто в ее семье. Какая-то главная правда, трудный и тяжкий груз который она стойко пронесла через всю жизнь, ни разу ни на что не посетовав и никого ни в чем не упрекнув.
Помню ее с матерью, сестрой и дочерью в траурной толпе в Соборе Петропавловской крепости на захоронении царских останков. Четыре женщины в черном. Свои среди своих… Это была ее история, ее прошлое, в котором все так странно и страшно переплелось: Россия, Англия, Ирландия, Романовы, Пушкины, Ганноверы, Виндзоры… И она — в самом центре этих пересечений, сплетений, опасных сближений. Как это случилось? Почему?
Мне неизвестно, задавала ли себе когда-нибудь эти вопросы герцогиня Аберкорн. Но свой ответ у нее точно был буквально на все и всегда — Пушкин! С тех пор, как она впервые прочитала еще тогда на английском языке его сказки и осознала, что их автор является ее прапрадедушкой, ощущение собственной миссии, какого-то высшего предназначения в жизни не покидало ее никогда. Это не имело никакого отношения к ее браку, мужу, детям, бесчисленным общественным, светским и другим обязанностям.
Но Саше было мало одной владеть этим фамильным богатством. Она хотела его разделить со всеми. Особенно с теми, кто и имени-то Пушкина никогда не слышал. Они тогда с мужем после свадьбы только переехали в родовое поместье Аберкорнов, как начались боевые действия между Ирландской республиканской армией и протестантами, на стороне которых были армия и полиция всего Соединенного Королевства. Взрывы, схватки с полицией, теракты следовали один за другим, постепенно переползая с первых газетных полос на вторые и третьи. Все привыкли, что в Северной Ирландии идет война.
Пушкин был ее личной драмой, тайным оберегом и важным инструментом самопознания. Все, что происходило в ее жизни, она соотносила с ним. На любой вопрос искала и находила у него ответ. Она не расставалась с его стихами. И даже когда пыталась писать свои, всегда делала это с робкой оглядкой на него. «Перо Жар-Птицы» (Feather from the Firebird) — так назывался ее первый и единственный поэтический сборник. Русскому читателю не надо объяснять, откуда прилетела ее жар-птица.
В 1979 году в результате подложенной бомбы погиб лорд Маунтбеттен, близкий друг Саши и ее родственник. Ее дочь София Александра каждую ночь просыпалась с дикими воплями: «Нас всех убьют». Ночные кошмары будут преследовать ее еще долго, как и гнетущий страх, что за воротами герцогских владений их поджидает неминуемая гибель от рук террористов.
Что можно было этому противопоставить? Как исцелить душу от постоянного ожидания несчастья? И снова в руках у Саши томики с пушкинскими стихами. Она учреждает Пушкинскую премию. Вместе со своими помощниками ездит по школам Северной Ирландии, как по протестантским, так и католическим, проводит открытые уроки, рассказывает про русского поэта, организует литературный конкурс. Нет, она не призывала никого учить пушкинские стихи наизусть. Ей не надо было, чтобы дети их декламировали. Гораздо важнее, чтобы Пушкин дал импульс к их творчеству. Чтобы им самим захотелось сочинять, творить, придумывать. Девятилетний мальчик, вдохновившись пушкинской «Осенью», напишет свою балладу «Символ Надежды». Потом он станет солистом группы Snow Patrol.
Саша еще придумает литературный конкурс «Письма в стихах», где каждый из участников должен был сочинить письмо Пушкину или задать ему вопрос. Среди множества ее затей — Пушкинский дом, построенный по образцу классической русской дачи на территории владений Аберкорнов в Ирландии. Туда она ежегодно приглашала пожить юных лауреатов вместе с их родителями.
Ее как будто не устраивало отсутствие Пушкина на земле, и она всеми силами старалась его материализовать, придумывая все новые конкурсы, премии, стипендии, гранты.
Такое истовое служение памяти русского поэта, наверное, больше подошло бы какой-нибудь старой деве, бездетной, одинокой ученой даме, всю себя посвятившей своему главному божеству. Но речь шла о представительнице одной из самых известных семей в Великобритании и Ирландии, матери троих детей, женщине, входившей в узкий круг лиц, приближенных к английском королевской семье…
Почти каждый год она совершала свою ритуальную поездку в Петербург. Часто одна. Все равно в какую погоду. Лучше даже в несезон, когда почти нет туристов, и Нева грозит очередным наводнением. И эти низкие серые облака. Петербург был городом ее души. Ей надо было просто побыть с ним наедине. Пройтись по знакомым набережным, постоять во дворе Дома на набережной Мойки, 12. Дойти до Конюшенной церкви, которая была всегда в лесах. Там отпевали Пушкина. Там простятся и с ней.
Кто бы мог знать, что этот путь будет пошагово повторен в декабре 2018 года, когда ее прах привезут из Ирландии. В соответствии с последней волей Александры Анастасии Гамильтон, герцогини Аберкорн, ее похоронили на Никольском кладбище в Александро-Невской Лавре. На скромном надгробном камне, кроме годов ее жизни и смерти, значится «прямой потомок Александра Сергеевича Пушкина и императора Николая I».
А дальше убористый и немного косноязычный текст, похожий на поспешный перевод с английского пресс-релиза: «Саша Аберкорн глубоко любила Россию и ее народ, неустанно трудясь на благо детей путем обмена российских и северно ирландских школ и созданием пушкинской премии в Северной Ирландии, помогая детям находить истинный голос. Она верила в преображающую силу воображения, поддерживая русскую культуру»
Все так и есть. Все так и было… И больше не будет.
«Перо в руке его — словно жар-птицы из груди. Уголь слишком горяч, долго не удержать. Временами ткань прожигает насквозь».
Из поэтического сборника Саши Аберкорн «Перо Жар-Птицы».
