Загрузка ...
Мы уже однажды встречались. Много лет назад. Ей было тогда четыре года. И, конечно, она не могла помнить ту давнюю фотосессию, затеянную мною ради ее знаменитой мамы, актрисы Марины Нееловой, для журнала «Советский театр». Шел 1991 год. Марина долго отказывалась. Она ненавидит давать интервью и позировать фотографам, если, конечно, это не Юрий Рост или если в кадре с ней нет Фаины Раневской. Но после долгого натиска и молений она все-таки сдалась. И даже позволила сфотографировать себя с прелестной маленькой Никой, которую еще никто не видел, хотя о ее существовании все знали. И радовались, разумеется, что она есть.
Вначале рухнул Советский Союз, потом сгинул «Советский театр». Остались только фотографии, где Марина в чем-то розовом и синем сидит в обнимку с Никой на фоне румынской стенки, плотно заставленной книгами, — привычный фон московских интеллигентских жилищ начала 1990-х годов.
Прошло 35 лет. И вот уже не Москва, Чистые пруды, а Лондон, Сохо, ресторан «Зима». Ника Неелова сидит напротив меня. Она пришла сниматься у выдающегося английского фотографа Алистера Моррисона для журнала «Зима», а заодно согласилась пообщаться перед фотосессией.
Накануне я отправил ей эти детские фотографии с мамой, которые, как выяснилось, она никогда раньше не видела.
Ника удивлена, растрогана. Кажется, что ей, как и мне, немного неловко. Будто я знаю о ней больше, чем полагается. К тому же от той маленькой девочки остались только прозрачно-небесного цвета глаза, опушенные густыми ресницами. И очень белая фарфоровая кожа.
На ней элегантный черный картуз, с которым она почти никогда не расстается. Во всяком случае, она всегда в нем и на фото, и на видеосъемках, когда представляет свои арт-проекты. Чем-то этот головной убор похож на жокейскую бархатную шапочку, в которой она в детстве занималась верховой ездой. Уверен, что она хорошо выглядела в седле. Тоненькая, хрупкая всадница, железной рукой направляющая лошадь по выбранному маршруту. Это Ника!
Но тратить свою жизнь на взятие барьеров, укрощение своенравных лошадей или соревнования в «мощности прыжка» ей в какой-то момент стало совсем неинтересно. Как не был никогда интересен и театр, который располагался в ее жизни где-то очень близко, но куда она так и не захотела зайти со служебного актерского входа, предпочитая оставаться скромной зрительницей.
Ее «дипломатическое» детство со сменой разных школ, стран, городов располагало к изучению иностранных языков и будущей карьере ученого-филолога. Но даже знание пяти (!) языков не станет ее профессией.
— Я нашла интерес совсем в другом. Теперь я понимаю, что эта потребность жила во мне с раннего детства — собирать объекты, коллекционировать разные предметы. Сколько себя помню, всегда хранила найденные ракушки, камни, каштаны. Всегда ощущала с ними странную необъяснимую связь. Они будто разговаривали со мной. Я слышала их голоса. Мне было 16 лет, когда мы переехали по месту работы отца — Кирилла Геворгяна — в Нидерланды. Там мне сразу удалось поступить в Королевскую академию искусств. Дальше я уже не оглядывалась по сторонам. Твердо знала, что буду заниматься скульптурой, что мне важнее всего объекты, причем связанные с историей. И первый импульс — это дотронуться до них, почувствовать их пальцами, «считать» их прошлое, ощутить мгновенный тактильный контакт.
А началось все… с перил. Обычных деревянных перил, отполированных тысячью рук и случайных прикосновений. Они лежали вместе со строительным мусором где-то на свалке под Лондоном и издалека были похожи на сломанную деку гигантской арфы, из которой вырвали все струны. Ника не смогла пройти мимо. Будто с размаху вдруг ударилась грудью об эти перила, увидела бесконечные ступени, лестничные пролеты, услышала голоса тех, кто по ним поднимался, быстрый перестук каблуков, почувствовала всеми нервами это движение вверх, вниз, обратно… Уже нет этого дома. Никто не ходит по этим лестницам. Жильцы умерли или разъехались кто куда. Никому не нужные перила выброшены на помойку.
Даже непонятно, откуда тогда у Ники взялись силы перетащить их к себе в мастерскую. Время от времени в ней просыпается женщина цели, бесстрашная амазонка, несущаяся вперед, все знающая про конкур. Перила станут первым знаковым проектом Ники Нееловой. Ими заинтересуются коллекционеры современного искусства, их полюбит Эди Слиман, выдающийся кутюрье и замечательный фотограф, тогда возглавлявший Celine. Теперь перила живут в лондонском филиале французского модного дома. При желании их можно там проведать и, наверное, даже потрогать, чтобы ощутить пальцами тепло старинного дерева. Или просто полюбоваться их драматическим сломом, причудливым изгибом. В этих перилах есть что-то от ленты Мебиуса, служившей вдохновением для многих скульпторов и графиков с середины ХIХ века. Известно, что в какой бы точке ленты ты ни оказался, все равно вернешься к ее началу. И в этой закольцованности судьбы и сюжета тоже есть свой месседж, послание художника.
«В моем конце — мое начало» (En ma fin est mon commencement). Юная шотландская королева Мария Стюарт вышила это пророческое, но еще не ясное ей в ту пору изречение на парчовом покрове. Сегодня оно вполне могло бы стать девизом Ники Нееловой. В искусстве ей интересны только начала и концы. И то, что было после конца. Она пытается все это связать воедино, собрать в свой очередной концептуальный проект.
Она сама признается, что больше всего ее волнует генеалогическое древо артефактов, которое можно проследить от наших дней до очень древних времен. Ей важно знать, каким образом это знание передавалось из поколения в поколение. Сутки напролет она готова проводить за изучением старинных манускриптов и книг. Ее любимое место в Лондоне — The Warburg Library, где книги стоят не в алфавитном порядке, а по принципу goodneighbour, «хорошего соседа». Чисто ассоциативный выбор. Самые красивые книги мира — на ощупь и как бы наобум. Никакой формальной иерархии, научной логики или специального подхода. Принцип, которым руководствовались Аби Варбург и его последователи: «Бог в деталях». «Ты никогда не знаешь, что там найдешь», — смеется Ника.
Ее влекут древние мифы. Во время своих бесчисленных странствий она обязательно находит время для какого-нибудь маленького темного музея, куда обычно не заглядывают туристы. Например, Музей магии в Париже. А в Лондоне из нескончаемого списка музейных собраний она безоговорочно выбирает Музей сэра Джона Соуна, где в течение полугода была художником-резидентом. Абсолютно сказочное место, похожее на лавку древностей, где среди разных диковин есть даже подлинный саркофаг фараона Сети I, а во внутреннем дворике высится руина — ни много ни мало фрагмент стены Вестминстерского аббатства. Это не говоря о бесчисленных слепках со знаменитых скульптур и великолепной коллекции живописи: полотнах Каналетто, Хогарта, Тернера, Ватто и многих других.
При этом, когда я спросил Нику, кто из современных художников повлиял на нее больше всего, она без особых колебаний назвала имя Андрея Тарковского.
— Увлечение Андреем Тарковским и его кинематографом, можно сказать, проходит тайной нитью через всю мою жизнь. «Сталкер» и «Ностальгия» — два самых любимых фильма. Я смотрела их множество раз и всегда находила для себя что-то новое. С Тарковским у меня вообще произошла странная история. Буквально в один из моих первых дней в Лондоне я пришла в библиотеку, где взяла его книгу «Мартиролог» в английском переводе. Открываю и первое, что вижу: «Очень хорошая актриса Неелова. Первый класс». И так странно было вдруг прочесть мамино имя, написанное, правда, иначе, чем у меня. Но все равно мне почудился в этом знак того, что я выбрала правильное место и правильный путь.
В Лондоне родилась ее дочь Вьян, которой уже восемь лет. Вся ее жизнь теперь здесь. Хотя Ника не исключает, что, когда дочь окончит начальную школу, они переедут в Европу. Ей нравится быть повсюду и нигде. Не привязываться к месту. Быть свободной.
Например, свой последний большой проект Cascade она сделала в Зальцбурге, в Музее современного искусства. Там как-то все сошлось: и ее скульптуры, и археологические находки из местного музея, и артефакты, специально подобранные к этой выставке. А еще ей показалось важным расшифровать в экспозиции этимологию самого названия города Зальцбург, происходящего от слова Salz — соль. Мысленно Ника расщепила эту соль как бы на три главы. Вначале — это кристаллы, потом — слезы («Мои слезы!» — уточняет Ника), а в финале — пар.
Каждая глава как маленький музей, где объекты переплетаются между собой в некий временной узел. Зрители проходят сквозь тысячелетия, созерцая изображения вымерших видов животных и исчезнувших растений. Изучают гравюры Гогена, Делакруа и Мунка. Вникают в смысл и значение маленьких сосудов, золотого хвороста и мерцающего стеклянного глаза.
Меня особенно заинтриговали глиняные розы, у которых вместо шипов были вставлены акульи клыки, так называемые окаменелости. Им до 30 миллионов лет. В античные времена считали, что эти треугольные предметы падают на землю во время лунных затмений, а в Средневековье многие алхимики были уверены, что это окаменевшие языки змей, и они могут стать противоядием.
— Больше всего люблю, когда возникает не линейное, а многослойное ощущение времени, в котором какие-то отдаленные архитектурные или человеческие истории вдруг сходятся в одной точке. И жизнь открывается с совершенно новой, неожиданной стороны.
Тут куда ни кинь взгляд — все история, уходящая вглубь тысячелетий. Отсюда ощущение горестной хрупкости и мимолетности человеческой жизни. Это знание Нике Нееловой дано выразить в очень простых и одновременно сильных образах, подсказанных всем ее книжным опытом и художественной интуицией.
Чего стоят, например, литые старинные водяные трубы, спасенные Никой, когда их заменяли во время пандемии ковида. Половина Лондона была тогда перерыта. А ее взгляду вдруг открылся невидимый подземный водяной лабиринт, связывающий людей и дома, и эта вода, которая смывает прошлое, унося его под землю и возвращаясь вновь.
Надо быть настоящим поэтом, чтобы увидеть в обычных ржавых трубах «вены Метрополиса». Но Ника и есть поэт. Вдохновенный толкователь предметов и снов. Перила, лестницы, трубы, кристаллы, старинные камни… Все под ее пальцами превращается в музейную поэму — например, маленькие стеклянные сосуды.
— Они называются tear catchers — ловушки для слез. В дни скорби и печали в них хранили выплаканные слезы. По одной легенде, их хоронили вместе с умершим, по другой — держали у себя дома. Считалось, что, когда слезы испарятся, период скорби закончится и надо снова начинать жить. В викторианские времена tear catchers вернулись в моду. Ведь королева Виктория рано овдовела. И английский двор надолго погрузился в траур. Меня заинтересовало, как слезы могут стать не только измерителем печали, но и самого времени. Все эти сосуды были сделаны мною по древнему римскому рецепту с использованием пепла и кальция. Но потом я выяснила: если не добавлять кальций, стекло будет постепенно само растворяться. Именно эту погрешность мы внесли в формулу при изготовлении, и сосуды, содержавшие мои слезы, просто медленно исчезали, пока была открыта выставка. В этом, наверное, тоже заключена некая высшая мудрость: нельзя становиться заложником своих страданий. Они так же растворятся и исчезнут, как твои слезы.
Ника рассказала, как совершенно случайно встретила у себя на выставке режиссера Кирилла Серебренникова, приехавшего в Зальцбург на постановку «Золота Рейна» Вагнера. Они не виделись больше двадцати лет, со времен репетиций «Сладкоголосой птицы юности» по пьесе Теннесси Уильямса в театре «Современник» — его первого громкого спектакля на столичной сцене. В главной роли стареющей звезды, Принцессы Космонополис, была Марина Неелова. В роли ее возлюбленного Чанса — молоденький Юра Колокольников. Кажется, что с тех пор прошла целая вечность и всеми прожито несколько жизней.
И вот теперь Кирилл в своей фирменной бейсболке и черных очках ходит по ее выставке, спрашивает, интересуется, вежливо кивает в ответ на ее объяснения. А ей так странно даже представить себе, что когда-то она бегала на его репетиции, вдохновленная его идеями, смотрела его спектакли десятки раз, а потом с воодушевлением обсуждала их с мамой.
Еще одно пересечение, еще одно перепутье, где прошлое и настоящее вдруг сплелись в нерасторжимый крепкий узел.
Из ближайших планов Ники — проект, посвященный поэту Райнеру Марии Рильке. В этом году исполняется 100 лет со дня его смерти. Она еще не знает, что это будет. Или из суеверия опасается говорить. Вдруг ничего не получится?
А мне лишь остается вспомнить Марину Цветаеву, написавшую на полях одного из своих писем к Рильке: «Прошлое еще впереди…» Сегодня это читается как будто и про Нику, и про ее проекты, и про всех нас.
Этот материал стал частью литературного альманаха «ЗИМА. СТИХИИ». Приобрести выпуск с доставкой по всему миру можно в нашем магазине или на онлайн-платформе «Букинист». А еще больше увлекательной литературы вас ждет на виртуальных полках ZIMA Shop.
