Загрузка ...
«Covid-19, что стоит на нашем пути // Я велю исчезнуть с этой земли. // Мы будем бороться. // Мы будем с монстром ужасным бороться. // Сейчас должны подняться люди со всей земли. // Я благодарю тех, кто продолжает бороться», — такими словами Яёи Кусама в апреле 2020 года заколдовала коронавирус. В ней вообще есть что-то от волшебницы: ярко-красный парик, платье в горошек, затейливые шляпы и очки, сурово поджатые губы… Или вот образ «смелой тыквы» — желто-черный (вновь в горошек!) наряд и такой же колпак — с Венецианского биеннале 1993 года. Ни дать ни взять сводная сестра Злой ведьмы Запада из «Волшебника страны Оз».
Орнамент, или страх бесконечности
А началось все с галлюцинации. Когда Яёи было десять лет, она увидела, как красные цветы со скатерти начали захватывать пространство вокруг нее: стены, пол и потолок, окна. Мир превратился в один сплошной орнамент — и маленькая Кусама растворилась в нем; испугавшись, девочка попыталась сбежать, но упала с лестницы и повредила ногу.
Навязчивый образ, как фантомная боль, преследует художницу до сих пор — но вместо того, чтобы откреститься от него, «отменить» эту бесконечность, Кусама раз за разом его воспроизводит. Будь то знаменитый polka dot — фирменный гороховый принт, которым она усеивает все подряд — картины, манекены, людей, — или пресловутые цветочки: чтобы справиться со страхом, художница его умножает.
Яёи родилась в Мацумото, красивом городе у подножия Японских Альп, 22 марта 1929 года — ее имя и переводится с японского как «март» или «новая жизнь». Ее родители были преуспевающими торговцами с собственной фермой и питомником растений. Она росла четвертым ребенком в крайне консервативной семье. Мама била Яёи, отбирала у нее краски (потому что женщина должна «составить хорошую партию», а не заниматься искусством) и посылала ее шпионить за отцом, встречающимся с другими женщинами — отсюда, как признается Кусама, вырос ее страх сексуальности.
Затем началась Вторая мировая война. В 13 лет Кусаму, как и многих других девочек ее возраста, отправили на военный завод — шить парашюты для японских солдат.
«В мрачные дни войны, когда я чувствовала, что больше не могу так жить, я приходила к реке за моим домом, дно которой было усыпано миллионами белых камней — они сияли под солнцем и таким образом подтверждали свое таинственное существование», — вспоминала она.
Несмотря на протесты родителей, после войны Кусама поступила в Киотскую городскую школу искусств и ремесел. В 1948–1949 годах она пишет картины в традиционной японской технике живописи нихонге — и чувствует, что ее искусству тесно в этих рамках. Тогда она начинает изучать сюрреализм. Из-за послевоенного дефицита Кусама пишет картины не на холстах, а на картоне и мешках из джута. Проходит несколько выставок, ее мрачные сюрреалистические работы даже попадают в Америку на международную выставку акварели — однако полотна с названиями вроде «Накопление трупов (заключенный, окруженный завесой деперсонализации)» и соответствующими сюжетами не пользуются популярностью.
Одновременно с этим развивается психическое заболевание Яёи — обсессивно-компульсивное расстройство (ОКР). Врачи советуют ей покинуть Японию. Именно тогда она покупает альбом с репродукциями американской художницы Джорджии О’Кифф. И видит одну ее картину вживую — болезненно-сексуализированный «Черный ирис». Вдохновленная Кусама пишет О’Кифф очень вежливое («не могли бы вы, пожалуйста, простить меня за то, что я прерываю вас, когда вы так заняты?») письмо с просьбой помочь ей на художественном пути. К письму Кусама прикладывает несколько своих акварелей. О’Кифф отвечает — и не менее вежливо приглашает начинающую японскую художницу в Америку. Как рассказывала Кусама, «мать бросила мне в лицо конверт с миллионом йен, сказав: „Вот тебе, и никогда больше не переступай порог этого дома“». Уничтожив большую часть своих работ, Яёи — без знания языка и без плана — покидает Японию.
Самоуничтожение, или страх чужеродности
В 1957 году, зашив в полы кимоно родительские деньги, Кусама-таки добирается до США — первый год она проводит в Сиэтле, а в 1958-м переезжает в столицу нового искусства, Нью-Йорк. На улицах еще гремят лидеры абстрактного экспрессионизма — Поллок, Ротко, де Кунинг.
Но это старшее поколение. На смену ему уже рвется новая волна американских художников, противопоставляющих сургучной серьезности Поллока легкую ироничность Уорхола, — представители поп-арта. Рой Лихтенштейн, Джаспер Джонс, Клас Олденбург, сам Энди Уорхол демонстрируют миру эстетику банки супа Campbell и закрашенного белым цветом американского флага; в такой среде Кусама надеется найти единомышленников и друзей.
Поначалу так и происходит. Яёи очень быстро, буквально за несколько лет дает о себе знать в бурно развивающемся арт-сообществе — особенное внимание привлекает ее серия картин «Сети бесконечности» (Infinity Nets), состоящих из кружева мазков, нанесенного на заранее окрашенный холст. Это был Поллок наоборот — вместо агрессивных взмахов кисти методичные переплетения узоров, вместо демонстративного «я» — «мы», просвечивающее сквозь мириады аккуратных ярких точек. Эти картины были огромны — некоторые достигали десяти метров в высоту.
Вместе с «Аккумуляциями» (предметами мебели, покрытыми хлопковыми фаллосами) «Сети бесконечности» сделали Кусаму локальной арт-звездой. На нее обращает внимание критик и будущий классик минимализма Дональд Джадд, искусством Кусамы восхищается Уорхол. В 1966 году по приглашению Лучо Фонтаны она едет на Венецианскую биеннале и организует там, напротив итальянского павильона, перформанс «Сад нарциссов» (Narcissus Garden). Кусама, одетая в золотое кимоно, «продавала нарциссизм»; за два доллара любой желающий мог приобрести один из 1500 серебряных шаров, заказанных художницей во Флоренции. Организаторы биеннале попросили художницу на выход — мол, негоже продавать искусство, «как хот-доги или мороженое».
Несмотря на множество проектов (помимо прочего, она снимает c режиссером Джадом Ялкутом экспериментальный 22-минутный фильм «Самоуничтожение Кусамы», организует акции-оргии, акции-гей-свадьбы и обнаженные протесты против войны во Вьетнаме), Яёи чувствует себя чужой. По замечанию искусствоведа Ирины Кулик, трижды чужой: как женщина в маскулинном мире американского авангарда, японка в чужой стране и человек с психическим расстройством. По отдельности все это уже проявлялось и в психоаналитических работах Луиз Буржуа, и в скульптурах из проволоки Рут Асавы — но не вместе, не с такой скандальной яркостью.
Кусама чувствовала себя одиноко и все больше замыкалась в себе. Последней каплей стал плагиат. В 1963 году Яёи организует выставку «Шоу тысячи лодок», на котором экспонирует лодку, покрытую мягкими фаллосами, и 999 фотографий, изображающих эту лодку — они усеивают стены, пол и потолок галереи. Чуть позже художница узнает, что Энди Уорхол, подглядев кусамовский прием, провернет идентичный трюк — только вместо фотографий лодки у него будут фотографии коров. А Клас Олденбург, до знакомства с творчеством Кусамы занимавшийся скульптурами из папье-маше, начнет делать «мягкие скульптуры» — точь-в-точь как на лодке Яёи — и сделает на этом имя. Увидев Кусаму на выставке Олденбурга в 1960-х, его жена даже извинилась перед японской художницей.
Все это приводит Кусаму в депрессию. Наложилось многое — от разочарования в сексистской арт-среде до общего уныния американского общества, пришедшего на смену оптимистичной эпохе «детей цветов». Так, 11 ноября 1968 года Яёи написала антивоенное письмо Ричарду Никсону с мантрой «нельзя искоренить насилие, применяя еще большее насилие», подкрепленной заклинанием «Нежнее! Нежнее! Дорогой Ричард. Усмирите свой мужской боевой дух!». «Дорогой Ричард» к воззванию не прислушался. Помимо всего прочего, 29 декабря 1972 года в Нью-Йорке умер художник-сюрреалист Джозеф Корнелл — ближайший друг Кусамы и ее платонический (поскольку оба испытывали отвращение к сексу) любовник. После нескольких попыток покончить жизнь самоубийством, в 1973-м Яёи возвращается в Японию.
Тихие шаги на пути цветов, или страх побежденный
Впрочем, поток несчастий на этом не остановился — уже в Японии у художницы обнаружат несколько серьезных заболеваний: миому матки и диффузный зоб. В июне 1974-го умирает отец Яёи — и она пишет об этом стихотворение:
Теперь, когда вы умерли,
ваша душа, над облаками цвета хлопковой розы,
сливается с пудровым светом радуги
и исчезает навсегда
<…>
Для меня, рожденной ребенком людей,
расставание — как тихие шаги
на пути цветов.
Чтобы справиться со всем этим, в 1977 году Кусама решает переселиться в психиатрическую лечебницу Сейва — здесь она живет по сей день, каждое утро выбираясь на работу в мастерскую, расположенную неподалеку.
В программном эссе «Поэты с историей и поэты без истории» Марина Цветаева пишет, что художники бывают двух типов. С историей — то есть бесконечно развивающиеся, придумывающие себя заново, как Пушкин и Гете. И без — то есть те, что уже родились гениями, как, например, Мандельштам, чья юношеская лирика содержит в себе «весь словарь и весь размер зрелого Мандельштама». Кусама, вне всякого сомнения, поэт без истории. Горошек, появившийся в ее творчестве восемьдесят лет назад, продолжает возникать в ее искусстве и сегодня — то же касается тыкв, зеркал и фаллосов. Всю жизнь она борется с одними и теми же страхами.
До самого конца 1980-х Кусама, забытая в Америке, практически неизвестная в Японии, упорно продолжает развивать свое искусство. Вновь возникают тыквы — образ, подкинутый Кусаме в десять лет, когда она вместе с дедушкой побывала на большом поле, где собирали семена. Такие полотна как «Армия тыкв» — псевдофигуративное искусство, сотканное из сплошного «горошкового» орнамента — выглядят практически автопортретами; это попытка встроить себя, смешную и яркую, в трагически разрозненную вселенную. Перелом случается в 1989 году, когда в нью-йоркском Центре международного современного искусства организуют первую ретроспективу художницы. Про Кусаму вспоминают и тут же берутся за ее агиографию.
Слава Яёи взлетает до небес. В 1993-м ее приглашает представить Японию на Венецианской биеннале — причем, впервые в истории японский павильон целиком отдали одному художнику. Там она представила зеркальную комнату (в последний раз Кусама делала такие еще в 1960-х) — большое пространство, наполненное отражениями тыкв. Впоследствии ее пригласят поучаствовать в Биеннале еще в 1998 и 1999 годах.
Яёи становится самой дорогой из ныне живущих художниц — в 2008-м на аукционе Christie’s картина 1959 года № 2 была продана за беспрецедентные $5 100 000 (а ведь когда-то Фрэнк Стелла покупал ее полотна за 75 долларов). Ею заинтересовался модный мир: коллаборации с Кусамой устраивали Марк Джейкобс и Иссей Мияке, а ее проект с коллекцией Louis Vuitton 2012 года — тогда 24 стеклянные витрины универмага Selfridges украсили под Кусаму — стал настолько популярным, что теперь эти клатчи кажутся больше «кусамовскими», чем «вюиттоновскими». В 2017 году в Токио открыли музей Яёи Кусамы, оммажи ей возникают в работах Такаси Мураками и Дэмиена Херста.
Кусама, так жаждавшая успеха, наконец его добилась. Но, что еще важнее — она примирилась со своими страхами.
В инсталляции 2002 года «Комната забвения» (Obliteration Room) есть только белое пространство и цветные стикеры. Гостям разрешается клеить их, где вздумается — скажем, на стене, потолке или на белоснежном стуле. Со временем исходный цвет исчезает за наслоениями красок — как одиночество каждого гостя и самой художницы, как их (и наши) страхи за чарами веселой японской колдуньи в тыквенном колпаке.
