Загрузка ...
Это фотографию мне на днях прислал коллекционер, выдающийся историк моды Александр Васильев. Здесь он еще совсем молодой. С длинными волосами.
1986 год. Нью-Йорк. Рядом с Сашей — легендарный Александр Либерман, главный гуру глянца, вершитель судеб Vogue и Vanity Fair, многолетний директор издательства Conde Nast, и его знаменитая жена Татьяна Яковлева, адресат любовных стихотворений Владимира Маяковского, покровительница Иосифа Бродского, подруга Марлен Дитрих и многих других великих и знаменитых.
Десять лет спустя, когда Татьяны уже не было в живых, мне довелось очень коротко пообщаться с Алексом. По заказу редакции «Коммерсант» я оказался в Нью-Йорке, чтобы написать репортаж об историческом аукционе — распродаже имущества Жаклин Кеннеди-Онассис. В Москве меня снабдили нью-йоркским номером, который я долго не решался набрать. У меня есть правило: если не уверен, что тебе обрадуются, лучше не спешить.
Но тут был особый случай, да и времени оставалось в обрез. В общем, звоню. Трубку берет женщина. Грудной, низкий, медленный голос. Меццо с заметным южноазиатским акцентом. Вопросы задает с пристрастием: кто, зачем, по какому вопросу? Властный голос хозяйки. Узнав, что я из Москвы, замирает глухо и даже как будто не слишком приязненно. Можно легко представить, как она накрывает трубку ладонью и шепчет в сторону: «Russia, Russia…». Я слышу это «ша-ша».
Потом уже в трубку безразлично, как в магазине: «One moment». И через несколько секунд каким-то дальним эхом возникает старческий голос, говорящий по-русски.
— Александр Либерман слушает.
Это был он! «Серебряный лис», великий архитектор издательской империи Conde Nast. Я даже вздрогнул от неожиданности. Столько у меня было вопросов к этому человеку! Так хотелось расспросить о его эпохальном сотрудничестве с лучшими художниками ХХ века. Узнать о собственных его дизайнерских и архитектурных проектах. Ну и, конечно, спросить про Татьяну, о которой я столько читал…
Я много знал о ней от нашего общего приятеля, журналиста и балетомана Юры Тюрина, который был своим в их доме и даже собирался писать с ней мемуары. Но не успел. Собственно, поводом для моего звонка и послужила его публикация в журнале «Домовой». Узнав, что я собираюсь в Нью-Йорк, Юра сам попросил меня передать номер с его статьей.
…В трубке слышна очень правильная русская речь. Каждое слово Алекс будто медленно прожевывает своими фарфоровыми зубами.
— Вы надолго приехали в Нью-Йорк?
— На четыре дня.
— Что собираетесь делать?
— Я должен написать репортаж об аукционе Жаклин Кеннеди в Sotheby’s.
— А, Джеки… Мы бывали у нее дома на 5 Авеню, 1040. Она была… очень милая. Но я что-то не припомню у нее серьезных вещей. Ни хороших картин, ни дорогого антиквариата. Чем же Сотбис собирается торговать три дня?
— Наверное, историей.
— Да, история — это товар, который всегда в цене. А что вы хотите от меня?
Я снова говорю про журнал, вспоминаю Юру Тюрина, объясняю, какая была бы для меня честь познакомиться с Алексом…
Повисает долгая пауза. В какой-то момент я даже засомневался. Может, он забыл повесить трубку? Впрочем, через какое-то время он возник снова, чтобы церемонно отчеканить.
— К сожалению, я не смогу вас принять. Я болен. Журнал вы можете оставить в офисе Конде-Наст на Мэдисон Авеню, 350. Мне передадут.
Разговор окончен. В памяти остался старческий голос, чуть окрашенный чем-то похожим на любопытство: какие-то русские, какой-то неведомый глянцевый журнал, который зачем-то пишет о нем, о Татьяне, о Джеки. Зачем? Кому это может быть интересно?
И еще, конечно, страх. Страх, что кто-то может нарушить сонный коматозный покой, где уже безраздельно властвовала бывшая домработница и сиделка, а теперь законная вторая жена филиппинка Мелинда. Мы попрощались.
Никогда не думал, что мне придется вспоминать ту свою давнюю «невстречу» с Александром Либерманом, но спустя годы мне попали в руки мемуары его падчерицы Франсин дю Плесси-Грей «Они: воспоминание о родителях».
Лично у меня эта книга вызвала довольно сложные и противоречивые эмоции, в чем-то схожие с теми, которые я испытывал, разглядывая выставленные на продажу вещи Жаклин Кеннеди. С одной стороны, все это уже давняя история, с другой — налицо шокирующая достоверность разных деталей, свидетельств, подробностей. Такое случается, когда становишься невольным свидетелем и даже соучастником чьей-то жизни или чужой тайны, которая для тебя вовсе не была предназначена. Все-таки мы не привыкли, чтобы на аукционах торговали семейными реликвиями и любовными письмами или чтобы о собственных родителях дети рассказывали с такой беспощадной откровенностью, как это сделала Франсин дю Плесси-Грей.
По жанру ее книга — эпическая семейная сага, охватывающая почти весь двадцатый век. В центре ее оказались два самых близких автору человека – мать Татьяна Яковлева и отчим Александр Либерман. Сама Франсин – фигура довольно необычная в писательском мире Америки. Автор солидных биографических томов о маркизе де Саде и французской общественной деятельнице Симоне Вейль. Ее перу принадлежал фундаментальный труд под названием «Советские женщины». Семейная жизнь Франсин сложилась вполне счастливо: долгие годы она прожила в загородном поместье в Южном Коннектикуте с любимым мужем художником Клифом Греем и двумя сыновьями Тадеушем и Люком. Никогда не нуждалась, никогда не работала ради денег. С самого своего переезда в США в начале 40-х она и ее семья принадлежали истеблишменту, а точнее, той интеллектуальной элите, которая определяла вкусы, моду и умонастроения самой просвещенной части американского общества. Можно только гадать, что заставило ее взяться за мемуары. Во всяком случае, точно не деньги. Тогда что?
Думаю, чувство справедливости, которое гораздо сильнее правил хорошего тона или даже страха быть заподозренной в желании прославиться за чужой счет. Похоже, Франсин решила сама поставить точку в истории, где нет правых и виноватых, победителей и побежденных. А есть жертвы истории, заложники чужих амбиций и собственных предрассудков, немые свидетели событий, не всегда справедливо задвинутые в тень другими, более яркими и волевыми персонажами.
Конечно, проще всего представить ее воспоминания как своего рода книгу-реванш. В чем-то она перекликается со скандально известными мемуарами Марии Рива «Моя мать Марлен Дитрих» — одна эпоха, один и тот же набор героев. По странному совпадению, Марлен Дитрих и Татьяна Яковлева были ближайшими подругами и даже называли друг друга «сестрами». Хотя на самом деле сестрами оказались их дочери. Не по крови, разумеется, но по судьбе прожить полжизни в чужой тени. Молчать, терпеть, восхищаться, обожать, даже обожествлять своих звездных матерей, чтобы потом, много позднее, похоронив их, прокричать о своей любви-ненависти со страниц собственных книг воспоминаний. Мария Рива это сделала смелее и откровеннее. Франсин дю Плесси – тоньше и литературнее. Но суть от этого не меняется. Книга как попытка самопознания, как акт дочернего неповиновения, как самый окончательный и последний разрыв, который возможен только когда оказываешься один на один с собственной памятью и родными могилами.
Говорят, что полюса притягивают друг друга. Контрасты сходятся там, где меньше всего этого ждешь. Что-то подобное произошло с Татьяной и Алексом. Какое-то совпадение характеров, жизненных установок, темпераментов. Оба были из породы людей, которых по-английски называют survivors. По-русски и слова такого не подберешь. Выжившие!
Судя по воспоминаниям Франсин, эти двое умели выживать в любых обстоятельствах, при любых режимах и правлениях. Вот уж кто знал, как стать победителем или, по крайней мере, как им казаться. У них было достаточно шансов погибнуть, сгинуть в лагерях, быть раздавленными войной, нищетой, чужбиной. Ничего не давалось им в руки само собой, без усилия. За все приходилось платить и много работать. Чтобы выжить, им надо было стать предприимчивыми, бессердечными и смелыми.
Чтобы удержаться, им надо было в любой ситуации выглядеть на миллион долларов, как принято говорить в Америке, ставшей для них второй родиной. Вот еще одно непереводимое английское слово — look. Образ, имидж, все не то. Именно look! Лощеная глянцевая картинка, где все выверено до миллиметра, где не бывает ссор и болезней, горя и страданий. Или, по крайней мере, все упрятано так глубоко, что никто и не догадается, что эти переживания им хоть как-то доступны. Татьяна и Алекс были людьми формы, жеста, людьми определенного класса, где принято жаловаться только на погоду, а демонстрировать собственное отчаянье считается признаком дурного тона.
В книге есть пронзительное описание, как совсем больная и старая Татьяна по целому часу рисовала себе брови, делала make up, долго подбирала наряд, а потом, опираясь на палку, шла в кабинет к Алексу, только что перенесшему тяжелый инфаркт. Там они ложились рядом, держась за руки, и она жаловалась ему, как ей теперь одиноко в их общей спальне, что ей совсем не хочется жить, что у нее совсем не осталось сил, чтобы спуститься в столовую, где они могли бы нормально пообедать, как раньше. Алекс слушал этот лепет и думал: какое счастье, что, превозмогая боль и слабость, ей необходимо быть прекрасной. И этот вечный look … покой нам только снится!
Они смогли сотворить из своей жизни легенду и больше всего опасались, что кто-то придет и разрушит результат их трудов, стараний и обманов. Могли ли они предположить, что этим человеком станет их любимая и единственная дочь Фросенька? А может быть, наоборот? Рассказывая об их слабостях, просчетах и малодушии, она сделала их в чем-то человечнее и трогательнее?
Что еще мне рассказать про Татьяну и Алекса? Сейчас вспоминаю, как Василий Васильевич Катанян, известный режиссер-кинодокументалист, пасынок Лили Брик, приехав из Нью-Йорка, не скрывал изумления от своей встречи с Татьяной.
«Никогда не видел женщины, которая бы так была похожа на Лилю Юрьевну», — восклицал он. «Но как это возможно?» — удивлялся я, более или менее представляя внешность обеих дам по многочисленным фотографиям.
А вот так! Непостижимо, но обе музы Маяковского были неуловимо похожи. И этот всепроникающий взгляд в упор, глаза в глаза. И манера делать подарки сразу, без раздумий и колебаний. Просто снять с руки кольцо или браслет. Держите, пусть будет на память! И привычка повелевать, царить, знать, что такой, как она, больше нет, свято верить в эту свою неотразимость, даже уже когда, кажется, никаких подтверждений не осталось. И как символ примирения двух знаменитых женщин — белый платок, который Татьяна напоследок протянула Василию Васильевичу. «Передайте, Лиле Юрьевне. Она поймет». Война окончена. Кто победил? Неважно.
«Иди сюда, иди на перекресток моих больших и неуклюжих рук… Я все равно тебя когда-нибудь возьму — одну или вдвоем с Парижем».
