
На самом деле «Вишневый сад» в Театре Гарольда Пинтера — это очень английский Чехов. Без особых режиссерских и сценографических изысков. Без многозначительных аллюзий и сложных концепций. Такой Economy Class. Все на вид довольно простенько: одна декорация запущенного, небогатого дома. Старый паркет. Разнокалиберная мебель. Костюмы из подбора, по которым никогда не определишь, когда происходит действие — то ли десятые годы ХХ века, то ли начало ХХI-го? Зато очень изысканно по свету: рассветы, закаты, тихие сумерки…
Играют все бодро. Темп держат. Без мхатовских пауз и обязательных всхлипов («Сад мой!»). Сад угадывается где-то там, за сценой, за белой занавеской на высоком окне, к которому время от времени подходит и куда задумчиво смотрит Раневская. Всего по минимуму — страданий, метаний, ностальгии.

Даже Фирс в исполнении Карла Джонсона совсем не дряхлый маразматик, твердящий про возы сушеной вишни, а вполне себе крепкий, деятельный старичок, исправно выполняющий свои камердинерские обязанности при барине Гаеве (Питер Уайт). Кстати, в спектакле они смотрятся почти как ровесники. Два этаких почтенных седобородых джентльмена, члены какого-нибудь одного лондонского клуба. Лопахин (Стефан Манган) тоже из этого мужского клуба. Только помоложе. Глядя на них, понимаешь, как условны все эти социальные перегородки, столь дорогие и важные сердцу российских постановщиков — «господа при мужиках, мужики при господах».
В спектакле Иана Риксона видно, как непреклонный британский цивилизационный утюг прошелся по всем чеховским персонажам, не оставив никаких характерных русских складок, случайных вмятин или запоминающихся загибов. Зацепиться практически не за что. Все ровно и гладко. Даже знатные желтые ботинки Лопахина выглядят вполне себе солидно, как из новой коллекции Russel&Bromley.

Полагаю, что главной звезде этого шоу Кристине Скотт-Томас было легко войти в образ Раневской. Во-первых, сравнительно недавно она успешно сыграла Аркадину в «Чайке». Во-вторых, она сама полжизни провела в Париже. И по праву там считается английской парижанкой, как Джейн Биркин или Шарлотта Рэмплинг. Мы однажды общались. Еще когда она жила в Париже в доме с окнами, из которых были видны башни собора Сан-Сюльпис. Помню ее рассказ о маме, которая была дважды замужем за летчиками английских ВВС. Оба мужа, один из которых был отцом Кристин, погибли при испытании реактивных истребителей. Потом мама долго не выходила замуж. Но когда дети выросли, снова собралась.
— Неужели снова за летчика? — невольно воскликнул я.
— Да, это летчик, — обреченно кивнула Кристин, — но он в отставке.
Еще подростком она уехала во Францию вполне осознанно. Не верила, что ей удастся сделать серьезную актерскую карьеру в Англии. Слишком велика конкуренция, слишком тут актерам тесно, почти как в фойе Театра Гарольда Пинтера, где идет «Вишневый сад». Не протолкнуться ни к выходу, ни к барной стойке. При этом гардероба по-английской традиции не существует, поэтому половина зрителей держат в руках пальто и куртки, чтобы в зале засунуть их под сидения своих кресел.

Голливуд сделал Кристин Скотт-Томас звездой, Франция придала шик и класс большой европейской актрисы. Это видно по тому, как ее Раневская носит в первом акте шелковый шарф и красные бусы, как садится на стул вполоборота к зрительному залу. Она и по жизни немного наблюдатель. Воспитание ей не позволяет повышать голос, вступая в споры с Лопахиным из-за дач (summer houses). Она старается никогда не выяснять отношения с ближними и дальними. Понятно, что больше всего ей хочется вернуться в Париж к своему любовнику, который шлет ей свои мольбы по телеграфу. Она по-английски сдержанна. По-светски улыбчива и деликатна. Только один раз вдруг сорвется на отчаянный крик, когда Симеонов-Пищик попросит у нее денег в долг: «У меня ничего н-ет!». И тут же ей самой станет неловко от собственного крика, от этой своей жалкой скупости и мелочности, которая так не идет облику леди.
Кристин Скотт-Томас — актриса молчаливых крупных планов и долгих пауз. Ее гордый породистый профиль или скорбно опущенные плечи могут быть красноречивее любых монологов. Ее реакция на появление Пети Трофимова (Джек Риддерфорд), учителя ее утонувшего сына Гриши, — застарелый рефлекс на боль, которая ее не отпускает. Только не оборачиваться, не слышать знакомый голос, не встречаться взглядами. Не вспоминать, не вспоминать… Все это длится считанные секунды. Кровь приливает к ее лицу, так что это видно даже сквозь пудру. Но она берет себя в руки, протягивает Пете обе руки, обнимает его и долго стоит, прижавшись к нему.

Вообще лучшие чеховские минуты лондонского «Вишневого сада» — это напряженная, душная, предгрозовая тишина. Кажется, вот-вот лопнет пресловутая струна, или взорвется истошным криком очередной нервный разговор, или сломается злополучный кий. Но нет, струна не рвется, взрыва не случается, кий, хоть будет и сломан, но тут же предусмотрительно спрятан с глаз подальше, тут все очень вежливые, воспитанные люди. А вместо топоров за сценой слышен звук бензопилы, а вместо инфернального Прохожего в дом забежит измученная беженка с младенцем на руках, но, получив полагающийся червонец от Раневской, быстро метнется обратно, будто ее тут и не было.
Я ждал сцены после аукциона. Знаменитое «Кто купил?» — «Я купил…» Но впервые на моей театральной памяти Лопахин жалко оправдывался, будто наехал на клумбу с тюльпанами, а не купил Вишневый сад. Он не знал, как попросить прощения у Раневской. Ему было дико неловко произносить здесь все эти аукционные подробности. Кто? Кому? Сколько? Когда?
А Раневская по мере его монолога все сгибалась и сгибалась, буквально складывалась пополам, словно судьба посылала ее в очередной нокдаун. И зал сочувственно всматривался, сколько она еще выдержит? Не закричит ли? Не устроит ли истерику?
Нет, выслушала Лопахина с мертвым, неподвижным лицом. А потом еще и утешающие пассажи Ани про то, что они посадят сад лучше прежнего… Никак на них не отозвалась. Ни взглядом, ни словом, ни вздохом. Ничего не сказала. Медленно, словно во сне, прошла через всю сцену и осторожно закрыла за собой дверь, чтобы никто ничего не услышал. Англичанки не плачут.
А еще мне понравилось, как в финале Раневская попрощалась: «Goodbye Home!». Так мечтательно-нежно, будто с живым существом. «Прощай, старый дедушка… Прощай, Вишневый сад…»
Спектакль «Вишнёвый сад» с Кристин Скотт Томас в роли Раневской идёт в Лондоне на сцене Harold Pinter Theatre до 9 января 2027 года. Билеты можно приобрести по ссылке.
Загрузка ...