Загрузка ...
К концу 2010 года он был суперзвездой моды, дизайнером поколения, любимчиком Анны Винтур, директором Christian Dior и запойным алкоголиком с приступами агрессии.
Это были последние темные времена перед расцветом cancel culture, когда талант и авторитет чуть ли не автоматически снимали ответственность с выходок разной степени тяжести. Случались и забавные выходки — например, когда постояльцы Ritz часа эдак три-четыре не могли войти в лифт, занятый рычащим на них голым мужчиной, утверждающим, что он лев; Dior опознал в царе зверей своего директора, извинился — и дело снова было в шляпе, точнее, в черном бархатном хомбурге авторского дизайна.
Были, впрочем, и куда менее забавные.
Хроника низвержения бога моды с Олимпа началась в октябре 2010 года. Местом падения и удара оземь стала модная парижская брассери Le Perle на улице Вьей дю Тампль в Марэ, рядом с которой Гальяно жил и куда ходил напиваться. Vogue писал о Le Perle — «people go there to be seen». То есть, люди буквально шли туда, чтобы посидеть рядом со знаменитостями, и однажды их мечты, которых следовало бояться, сбывались — они садились рядом с Джоном Гальяно. Женщину по имени Фатия Уммедур он назвал «страшной еврейской сучкой» («fucking ugly Jewish bitch»). Две итальянки, удостоившиеся примерно тех же эпитетов, включили камеру и напомнили зигующему гибралтарцу, что и он сам вроде как не голубоглазый ариец. «Нет, но я люблю Гитлера», — сообщил Гальяно, пожелав собеседницам и их предкам газовых камер. Следующие по счету соседи, Джеральдин Блок и Филипп Вирджитти (ее он назвал «dirty Jewish face», а его — «fucking Asian bastard»), уже подали иск в суд.
Independent писал потом, что ни Блок не была еврейкой, ни Вирджитти азиатом, как и все прочие униженные и оскорбленные им по национальному признаку: то есть, антисемитизм и расизм Джон Гальяно доставал буквально из глубин подсознания.
Сначала фартовый модный директор, не заметив перемены ветра, подал встречный иск, обвинив пару в клевете. Но тут видео опубликовал The Sun. Защите дизайнера пришлось на лету переобуться. В суде врагами были уже не евреи, а алкоголь, снотворные и Valium. Суд признает Гальяно виновным и назначает штраф 6000 евро. 1 марта 2011 года Dior закрывает зоопарк, директор уволен.
И вот, здравствуй, новая жизнь, ни тебе аванса, ни пивной, трезвость. Проснувшись осужденным, безработным и отмененным, Гальяно наконец-то отправился куда было давно пора — в рехаб в Аризоне. Через два года и три месяца он дает первое «трезвое» интервью Чарли Роузу, где просит прощения; встречается с директором ADL Абрахамом Фоксманом и даже покаянно, пусть и немного театрально, едет в Освенцим.
Прощение получено быстро: виновник слишком талантлив, чтобы было иначе. Отделив творческую ценность от моральной оценки, разделив человека с гением, как уже ни раз бывало в истории, Maison Martin Margiela в 2014 году назначает Джона Гальяно своим креативным директором. Не проходит и трех лет с момента отмены, как индустрия дает ему второй шанс — и никогда об этом не пожалеет. Когда-то Гальяно превратил Dior из респектабельного наследника в театр высокой моды, вернув показу статус спектакля, а кутюрному платью — сказочность. В Margiela он сделал почти противоположное, не уничтожив язык бренда, а научившись говорить на нем своим голосом, соединив их фирменную деконструкцию и любовь к «вещам наизнанку» со своей избыточной театральностью; в январе 2024 го года показ коллекции Maison Margiela Artisanal в Париже стал триумфальным и вирусным.
Поэтому казалось логичным, когда в июле 2026 года Met анонсировал персональную выставку Джона Гальяно Horizons. Это был всего третий случай посвящения выставки ныне живущему и здравствующему дизайнеру в истории музея — после Ива Сен-Лорана в 1983-м и Рей Кавакубо в 2017-м. John Galliano: Horizons должна была идти в Met c 9 мая 2027-го по 9 января 2028 года. Выставку планировалось посвятить всей карьере Гальяно, сорока годам творчества — от выпускной коллекции Les Incroyables в Central Saint Martins 1984 года до Givenchy, Dior и десятилетия в Maison Margiela, закончившегося той самой знаменитой коллекцией Artisanal. Экспозиция задумывалась трехчастной, в части Bearings планировалось рассказать о скандале, отмене и возвращении, то есть, замалчивать никто ничего не собирался.
Тут-то и поднялась волна новой отмены, а точнее пошла рябь по воде от старой.
Первой протест выразила Джули Менин, спикер городского совета Нью-Йорка, чьи родители и бабушки пережили Холокост. К ней присоединился Джонатан Гринблатт, глава Anti-Defamation League (ADL): он лично приехал к директору Met Максу Холляйну. Начался эффект домино: Арне Глимчер, влиятельный арт-дилер и донор, предупредил музей, что исключит Met из своего завещания, если выставка состоится. Элис Тиш, крупная донорка, написала Холляйну письмо, в котором назвала решение выставить Гальяно «провалом управления» и обвинила музей в отбеливании его репутации. Рычаг Элис тоже был финансовым: ее муж, Томас Тиш, пожертвовал Met сотни тысяч долларов. В общем, 30 августа давление было уже с нескольких сторон: это были и хозяева денег Met, и, что еще серьезнее, хозяева жизни, политическая власть Нью-Йорка. Менин, к слову, напомнила музею, что город ежегодно выделяет ему 3 миллиона. Судьбу выставки окончательно решило роковое совпадение: Met Gala планировался на 3 мая 2027 года, ровно в Yom HaShoah, день памяти жертв Холокоста. За несколько часов до финальной встречи Джон Гальяно прислал письмо сам. Официальная формулировка была осторожной: «После долгих размышлений и обсуждений со всеми заинтересованными сторонами, я решил, с большой грустью, что сейчас выставке лучше не состояться». Анна Винтур и Эндрю Болтон, устроители выставки, назвали поступок «мужественным», а что им еще оставалось. Долгие годы они считали, что великому художнику позволено чуть больше остальных, и что публичное признание вины полностью искупает проступок: на их персональных весах масштаб нанесенного ущерба был явно меньше масштаба таланта художника. Самые расчетливые люди в мире здесь как будто ошиблись в расчетах.
И вот здесь встают самые интересные этические вопросы: вторичная отмена после проступка пятнадцатилетней давности, за которым последовали раскаяние и лечение — принципиальность или злопамятность?
Гальяно, в сущности, уже был прощен индустрией: ему вернули и должность, и подиум, и восхищение публики. Но одно дело — позволить работать, и совсем другое — канонизировать. Персональная выставка в Met — даже без прикрас рассказывающая о скандале, ответственности и последствиях — автоматически означала бы место в пантеоне. И тут культурная общественность проводит границу: то, что Гальяно потерял безвозвратно, это право на культ. То есть, хомбург остался, сняли нимб. Другой вопрос, что на силу Анны Винтур, годами легализовывавшую привилегии, вседозволенность, высокомерие и заносчивость талантливых людей, нашлась контрсила и авторитет помощнее. Случилась как будто борьба титанов, где она оказалась слабее.
И тут уже интересно, чье «нельзя» в нашем мире, по-прежнему признающем исключительно права сильного, оказывается услышанным, а чье тонет в мировом океане несправедливости.
