Загрузка ...
Я была на их концерте в прошлом году и запас полученного там адреналина, кажется, до сих пор во мне не рассосался. Невероятная сыгранность, бешеный драйв, какая-то абсолютно юношеская лихость и радость от того, что они делают — всё это переполняло музыкантов и выплескивалось в зал искрящейся энергетической волной.
Европейский тур начинается в Лондоне. Что вас связывает с этим городом?
ФОМА: Я давно там не был и думаю, что многое в нём теперь по-другому. Но Лондон в этом смысле как Питер: сколько ни приведи туда посторонних, суть его не меняется.
МАКС: Я Лондон очень люблю. Люблю атмосферу, люблю его специальный, чисто английский вайб, который сохраняется, несмотря на мешанину национальностей. Этим единством разнообразия и уникальности Лондон, кстати, напоминает мне и Нью-Йорк, и Тель-Авив.
Если представить Лондон в образе человека — он кто?
МАКС: Индус относительно молодого возраста в котелке.
ФОМА: Дэнди. Но не Оскар Уайльд, а дэнди, зажатый в современные рамки, его дэндизм — скрытый, внутренний. Обязательно — полосатые носки и ярко-желтые ботинки. В твидовом пиджаке, на котором нет клетки — она внутри.
Тур называется «Секрет FM»: FM — это «Фома» и «Макс»?
МАКС: Двойной альбом, который мы выпустили в 2025 году, назывался SPB. FM Stereo. Нам показалось, что это как интернет-адрес, домен: «Спб. точка. ФМ». И в то же время, конечно, «ФМ» — Фома и Макс, хотя на самом деле это пришло в голову гораздо позже, чем родилось название альбома.
ФОМА: Мы сидели на диване в студии и придумывали название. Поскольку там основная линейка — наш родной Питер — как-то из нас это «Спб» сразу поперло, а «ФМ» — ну, конечно, это мы. А как иначе? Это с детства, мы же знаем друг друга страшное время.
Кто-то придет на концерт поностальгировать, а кому-то интересно, что вы сделали в последнее время. Соотношение старых и новых песен в туре — какое?
МАКС: Мы осторожно добавляем в тур новые песни, потому что люди, конечно, хотят слышать знакомое и любимое. Это вообще проблема не только наша. Помню какое-то интервью Пола Маккартни: «Я пою Yesterday, и вижу, как стадион заполняется светящимися экранами телефонов. Потом говорю: „Ну а сейчас — новая песня“. И раз! — всё погасло». Так что проблема есть, безусловно.
ФОМА: Будет пять-шесть новых номеров. Все остальное — хиты. Штук, наверное, под тридцать.
Вы делите песни на «моя» и «его»?
ФОМА: Нет, совсем нет. Девяносто девять, наверное, процентов песен — общие. И это не то, что написал один, а подписались двое. Нет, всё пишется вместе. Баланс абсолютно разный: бывает больше его музыки и больше моих слов, или наоборот — больше моей музыки и больше его слов. Не бывает, что всё сделал один. Поэтому у нас нет никакой делёжки, и так было всегда, с самого начала.
МАКС: Мы стараемся писать вместе, потому что авторское чувство на сцене — вещь очень важная. Есть большая разница — петь дядину песню или свою, выстраданную. Даже если я написал куплет и припев, то все равно попрошу Фому сделать какой-то бриджик — чтобы там была его краска: она совершенно другая, я не могу её родить. И наоборот, он может сказать: «У меня есть такие-то строчки, но что-то музыка на них не идет. Попробуй ты». Да, есть песни, написанные сольно: «Блюз бродячих собак» — целиком Колина песня, а «Ленинградское время» — целиком моя. Но авторство везде будет стоять Леонидов-Фоменко. Потому что мы же битлы! Мы сразу решили, что будем везде писать «Леннон-Маккартни», неважно, кто песню написал.
Давайте ненадолго вернёмся назад. Можете вспомнить момент, когда впервые появилось чувство «мы — настоящие звёзды»?
МАКС: Да, отлично помню. В Ленинграде, в Парке Победы, был стадион имени Ленина — гигантская шайба диаметром почти 200 метров, с залом примерно на 25 тысяч зрителей. В 1986 году у нас там был концерт. Отыграли, уже переодетые выходим из закулисной части в вестибюль, а там огромные окна, от пола до потолка. Вдруг бегут администраторы с криками: «Не выходите, не выходите! Нам сейчас разобьют стекла!» Мы видим — стоит огромная толпа, первые ряды колотят в эти стекла, требуют «Секрет» на выход. Подтянули милицию, сделали живой коридор, и мы под улюлюканье и крики как-то пробрались к машине. У нас тогда был винтажный ЗИС 60-х годов, добытый где-то в гаражах «Ленфильма». Внутри — два дивана, один против другого. Сели, посмотрели друг на друга, тут нас и накрыло: «Ну что, этого мы хотели»? И хором закричали «Да!».
ФОМА: Наверное, самое большое впечатление в этом смысле — первый концерт во Дворце молодежи. Мы только отслужили армию, официальных концертов у нас еще не было — только подпольные, но на ТВ шла музыкальная передача «Кружатся диски», которую мы сделали с Максом. Поэтому, понятное дело, песни «Секрета» были в каждом выпуске. И вот 25 июля 1985 года выходим на сцену. Свет погас, объявляют «Группа „Секрет“!»… и зал буквально взрывается. Это был шквал какой-то: они орали, они ни разу не замолчали за всё время концерта. А мы так нервничали, что взяли бешеную скорость: 45-минутную программу отыграли за 25 минут. И вот в конце люди начинают двигаться к сцене, а зал — обычный, с рядами, без танцпола. Но они все поднялись, и прут, и танцуют… Их пытаются унять, милиции нет, в общем, ужас. Да, мы внутренне себя готовили к тому, что мы суперзвёзды, что нас все знают — но это была игра, придуманная. А в тот вечер случился шок — оказалось, что всё на самом деле так.
Но мы никогда не заносились, наше питерское образование, воспитание, «быть знаменитым некрасиво» — на этом держалась вся наша школа актерская. Так что звездной болезни никакой не было. Но ощущение крутизны, конечно, появилось. А как иначе? Мы в поезд — за поездом бежит толпа фанатов. Мы домой — они на подоконниках спят. Но при этом мама тебе все равно говорит «иди за молоком», потому что мы живём в Советском Союзе — в доставку не позвонить. И вот ты идешь, и тебя на улице узнают… Только узнавание бывает разное. Например, в 90-м у меня появился «Мерседес», подержанный — я припёр его из Германии. Выезжаю из своего двора на Невском. Остановился на перекрёстке, и тут человек, переходящий дорогу, вынимает из авоськи яйцо и кидает мне его в лобовое стекло. Зная, кто я, понимая, в кого он кидает. Так жизнь переломалась тогда. Ты выходишь на сцену, перед тобой 20 тысяч человек в «Олимпийском» и после концерта тебя увозит лимузин, а ровно через два месяца ты стоишь в общей очереди за молоком и тебе бросают яйцо в лобовое стекло, потому что в стране наступает катастрофа. И больше никто на твои концерты не ходит. И надо всё начинать сначала, подниматься с самого низа. И вот такое вверх-вниз — всю жизнь. Поэтому мы — не сегодняшние, никакая слава нас не сломала, мы остались нормальными людьми.
Что изменилось в ваших отношениях за долгие годы?
ФОМА: Удивительная история — ничего. Глядя на нас со стороны, сам не верю. Мы по-прежнему говорим между собой особым языком, у нас совершенно особый юмор — посторонний даже в общих чертах не сможет понять, о чем речь, как будто мы говорим на китайском. При этом по-прежнему остается абсолютная какая-то связь: можем не писать вместе год, два, три, потом вдруг «а давай напишем!» И бам! — понеслось, потекло, как из крана. Никаких сложных подходов — «ой, ты изменился, ой, раньше ты был другим». Мы одинаково чувствуем, одинаково точно понимаем, где слово наше, где не наше, где нота не наша, где гармония не наша. Между нами ничего не меняется.
МАКС: Мы стали гораздо больше видеть друг друга. Раньше мы были маленькими мальчиками, которые что-то пытаются вместе сделать, но при этом не очень видят друг друга, а видят какие-то манки — деньги, славу и так далее. Теперь же мы превратились в двух взрослых, которые очень уважительно относятся к жизненному пути другого. Видят, сколько труда, сколько таланта было вложено, чтобы чего-то добиться. Нам действительно нечего делить.
Есть что-то, что ты можешь сказать ему сегодня, чего не мог бы сказать раньше?
ФОМА: Нет такого. У нас такой уровень взаимопроникновения, что в принципе и говорить-то ничего не надо. Если 30–40 лет назад мы могли что-то орать друг другу, доказывать с пеной у рта, то сейчас у нас формулировка одна: «драки не будет».
МАКС: Мы раньше никогда друг друга не хвалили. Такого, чтобы Фома что-то принес в песню, а я бы сказал «как круто!» — такого не было. Мы говорили: «ну ничего, да, но давай вот ещё сюда чего-то, туда чего-то». А сегодня я могу ему сказать, и говорю: «Слушай, как классно! Как здорово ты это сделал».
Кто из вас легче идет на компромисс?
МАКС: Я.
ФОМА: Ой, мы одинаково идём, ведь столько уже сделано вместе. Взять наш последний альбом — Big Beat 83, где мы переписали старые номера. Получилось даже круче, чем то, как мы играли в 83-м. По всему: по тональностям, по заряду, по скоростям. Мы сделали это за раз — точнее, за три с половиной дня. Записали всё, как из пушки, даже не репетировали! Просто сели друг напротив друга, я смотрю — что с пальцами происходит? Сами, сами играют! Мы ведь не конкурируем за места в хит-парадах, мы никогда, кроме детства, этим не занимались. Тогда было по-другому, сейчас это бессмысленно. Мы — ископаемые, которые получают удовольствие от того, что делают.
Что тебя в нём раздражало, что продолжает раздражать?
МАКС: Слушай, мы очень разные. Коля для меня очень кипучий. Я скорее сангвиник, он скорее холерик. В этом — огромный двигатель: мы и на сцене, и в жизни разные, и зрителю интересно за этим смотреть. Мы даже во время концерта не можем удержаться, чтобы друг друга не подколоть — и это не сценарий. У нас никогда в жизни не было сценариев, мы никакого имиджа себе не придумывали, и нас никто не придумал — это не продюсерский проект. Но до сих пор иногда Фомы для меня бывает многовато.
ФОМА: Ну, у нас все построено на контрастах. Он сладкий, а я горький, вот и всё. Он уважает мою горькость, я уважаю его сладость. За восемьдесят лет совместной жизни мы научились этим пользоваться. Мы — как Михайлов-Петров-Харламов: ты не смотришь, куда летит пас, но он попадает прямо на клюшку. Конечно, когда он уехал в Израиль, я что-то орал, он что-то орал. Но это «орал-орал» продержалось год от силы. Когда Макс вернулся и начал заново себя поднимать, я, конечно, сразу вписался. В то время я был на «Русском радио» и начал раскручивать всё, что можно, — прямо давил, нажимал. Ну и всё взлетело, как обычно. Что меня в нём раздражает? Нет такого, это fucking family.
Есть какая-то внутренняя граница для тебя как для артиста — чего ты не готов делать на сцене? И в жанровом смысле, и в нравственном.
МАКС: Слушай, я все-таки не просто вокалист, а творческая единица. Мое дело — и актёрское, и музыкантское. Если вдруг я увижу, или пойму, или в какой-то коллаборации найду партнёра, который предложит что-то интересное — в жанровом смысле у меня нет никаких ограничений. В нравственном, безусловно, есть. Если мне предложат что-то безвкусное, — а это означает и пошлое, и вульгарное, и безнравственное, — я в таком никогда участвовать не буду.
ФОМА: На что я никогда не соглашусь? Бог его знает, надо посмотреть на предложение. Я, на самом деле, очень разборчив и не могу сказать, что делал когда-то то, что не нравилось. Да, мог ошибаться — скажем, снялся в картине, а она оказалась не очень. Так бывает. А жалеть о чем-то — нет, не жалею. У меня, на самом деле, переизбыток деятельности, для обычного человека — многовато, поэтому иногда выгляжу как городской сумасшедший. Но в основном я доволен тем, как поработал. Все жанры, все виды актерского существования были попробованы, и при этом я не стал к себе серьезно относиться. Кто сегодня помнит, что Николай Фоменко выиграл чемпионат мира по автогонкам? Никто. Я что, буду бегать и говорить «как это, вы не помните?!» Или «как это, вы не помните группу „Секрет“, вы что!» А я сталкиваюсь с таким на каждом шагу. Вот недавно был случай смешной. Девушка, ассистентка по актерам, провожает меня на поезд и какие-то даты со мной на ходу согласовывает. Говорю ей: «Нет, в эти числа меня не будет, мы едем играть в тур». Она мне: «Какой тур?» — «Ну я же играю в группе». — «Ой, а в какой?» — «Секрет» — «Не, скажите! Ну почему вы не можете сказать название?» — «Это название, группа так называется — «Секрет». — «Ой, я не знала». Говорю: «А вы у мамы спросите». Она на следующий день: «Простите ради бога, я только сейчас поняла, что это, оказывается, ваша песня, и вот та, и вот эта». У меня такое кроме смеха ничего не вызывает. Что теперь, вставать в позу? «Как, вы меня не узнали? Я же Филипп Киркоров!»
Какое место на земле дает тебе сегодня чувство дома?
МАКС: Главным образом, конечно, Петербург. Для меня это не просто город, а какой-то очень близкий родственник. И мне очень важно его влияние, важно всё, что я там испытываю. Я несколько раз пытался сменить место жительства — ты сама знаешь, с большим или меньшим успехом. Но дом, все-таки, это Петербург, а если конкретно — мой дом, где я живу со своей семьей.
ФОМА: Дом там, где мои дети и моя жена. Я же человек-самолёт, у меня 129 стран за спиной. Одна работа в Формуле-1 чего стоит… Поэтому для меня нет привязанности к одному месту. Но, конечно, Питер как был, так и остаётся главным. Это другой город, — не тот, что я любил когда-то, — но всё меняется, и это нормально. Когда я дома в Питере смотрю из окна на прожитую жизнь, мне кажется, что всё было круто.
Выходя на сцену перед русскоязычной диаспорой, разбросанной по миру, ты думаешь о том, кто эти люди? Откуда они, почему оказались в этом месте?
МАКС: Нет, я не думаю. Мне совершенно не важно, откуда они. Мне важно, созвучно ли то, что мы делаем, их ожиданиям, их представлениям о том, что хорошо, а что плохо. Если созвучно, то какая мне разница, где они живут? Никакой.
ФОМА: Нам прежде всего хочется верить, что люди, которые приходят на концерт, помнят нас и себя молодыми. Или это дети, или внуки тех, кто нас помнит молодыми. Им нужен этот музон — нравится он другим, или не нравится, но он есть. Вообще, мне кажется, что в мире есть острая нехватка 80-х. Точнее, 60-70-80-х — эти годы ХХ столетия были наполнены воздухом свободы и энергии, это было удивительное время. Мы его застали, и поэтому, думаю, публика, которая к нам придёт, хочет этот заряд получить. И получит, потому что мы по-прежнему быстро двигаемся и весело поем.
Есть разница в ощущениях при выходе на сцену в России и за границей?
МАКС: Я не выхожу на сцену в России. Точнее, выхожу очень дозированно, со скромными акустическими концертами, в небольших клубах. Очень этим дорожу, потому что вижу глаза зрителя, нахожусь внутри компании — это суть жанра, в котором я существую. Точнее, дело не в жанре — сама природа моей деятельности такова, что в процессе мне важно общаться с людьми.
ФОМА: Мы тешим себя надеждой, что наша публика — это такая «питерская интеллигенция», в какой бы точке планеты она ни находилась. Люди с образованием, с ощущением романтики и умной свободы, я бы так сказал. Это определённая публика — не радио «Шансон» — и они везде одинаковые: что в Питере, что в Казахстане, что в Лондоне.
Почему идея делать этот тур родилась именно сейчас?
МАКС: Мы записали три альбома: двойной Spb. FM Stereo и одинарный Big Beat 83 — неизданные старые песни 80-х годов. Значит, есть материал, есть мы вдвоём, и есть желание донести до нашего зрителя и слушателя, то, что мы сегодня делаем. Поэтому вот оно, пришло время.
ФОМА: Не то чтобы наш тур был посвящен какому-нибудь событию типа победы сборной Англии. Это сочетание обстоятельств, которое ни к чему не привязано — только к логистике. Получилось организовать — ну и вперёд, поехали с удовольствием.
Три прилагательных, описывающих концерт «Секрет FM». Он какой?
МАКС: Веселый. Трогательный. Зажигательный.
ФОМА: Я бы, конечно, сказал, что это будет взрыв на макаронной фабрике, но вам явно нужны другие слова. Ну хорошо: он будет радостно-небесно-звонкий.
