Загрузка ...
«Горит ли Париж?» Paris brûle-t-il ? — фильм Рене Клемана 1966 года об освобождении Парижа и восстании, вспыхнувшем в городе в августе 1944-го. Всем советую: Париж, Делон и Бельмондо в дивном расцвете красоты. Ну да, сейчас не об этом.
А о том, что военный комендант генерал фон Хольтиц (его играет наш друг Голдфингер из Джеймса Бонда) то и дело получает звонки прямо из Берлина. В Берлине интересуются: «Горит ли Париж?»
Что отвечает грубый солдафон фон Хольтиц? Э-ээ… М-мм… Не совсем…
Таким фон Хольтицем я чувствую себя в последние дни, когда мои друзья со всех концов земли, от Москвы до Буэнос-Айреса, спрашивают меня: ну как там? Горит ли Париж? Ты жив? Сколько человек погибло в огне налётов?
Что мне ответить? Э-ээ… М-мм…
Два! Два человека лишились жизни за неделю протестов. У одного прихватило сердце, не откачали. Другой сверзился с верхотуры от полноты чувств. Впрочем, и двух жалко, ещё раненых полно, побитых немало, а пришедших в ужас и вовсе миллионы.
Уважаемые мною люди в тревоге. Одни говорят об «ордах дикарей», другие грозят, что «Макрон всем покажет», и порядок в столице будет восстановлен. Даже они в удивлении: они так любили Париж, а Париж-то оказался не такой, а вон какой. Жёсткий какой-то.
И вот, что я отвечаю тем, кто меня спрашивает, как спрашивает сейчас мой редактор.
— Давайте я не буду пересказывать вам видео из TikTok. Эти видео вы все видели. Давайте я расскажу только о том, что думаю своими мозгами и что видел своими глазами.
А видел я совсем не всё. Не до всех районов долетает гнев и насилие. Так, тянет издалека дымком или пройдёт по улице колонна молодёжи, поющая вроде бы «Катюшу». Знакомый мотив. Россию, что ли прославляют. Да нет. Катюшу, да не Катюшу поют. Никаких яблок и груш, хотя слова тоже без изыска: Nous voulons la grève générale. «Они хотят всеобщей забастовки» на высоком берегу крутом.
Грабежей я не видел. И не жалею. Нервы у меня уже не те. Полицией пуганный, камнем битый и газом травленный в прошлые журналистские подвиги, в этот раз я не рвался в замес, как бывало во времена «жёлтых жилетов» или пенсионных протестов — вот где, кстати, я убедился, что пенсия — не приговор.
Незадолго до ночи грабежей я был на митинге на площади Республики, где тусовался с молодыми, весёлыми и ослепительно красивыми, не обязательно очень умными ребятами, которые потрясали смешными, до неприличия, плакатами вроде: «Макрон, трахай свою училку, а не наших».
Там были и ученики лицеев из предместий, вышедшие от обиды, и ученики богатых центровых лицеев, вышедшие из солидарности. Они обнимались, целовались, махали флагами и ели жареные сосиски.
Дети не пугали меня. Они снова, как в 1968-м, верят, что «запрещать запрещено», а «под булыжниками мостовой — пляж». Собрание на Республике выглядело мирным. Полное отсутствие агрессии: школьники не собирались идти резать глотки.
Но я ощущал их страшное, пусть весёлое, но злое раздражение по поводу всего, что происходит вокруг. У них есть ощущение, что всё не так, что мир рехнулся, что вокруг война, что денег нет ни у Франции, ни у их родителей, а политики только и заняты тем, что спорят, кто хуже: чума или холера, вечнокрасный левак Жан-Люк Меланшон или вечносиняя Марин Ле Пен.
Оба хуже, обоих ждут во втором туре. Эта парочка оказалась недавно на обложке журнала Écran de Veille («Экран мониторинга», что ли) с крупным вопросом: «Придётся ли Франции выбирать между двумя фашизмами?»
И когда 17 октября грянула ночь грабежей, стайки санкюлотов решили поживиться и начисто вынесли целые улицы, что могли — сожгли, что не могли — поломали. Домой ушли школьники и преподаватели, нахлынули профессиональные революционеры, потомственные коммунары — вроде баскского парня, арестованного недавно за поджог мэрии в Лиможе. И он жёг, и отец его, 70-летний, тоже в своё время жёг и за это едва не сел. И дед, полагаю, туда же.
А за ними пошла потоком молодёжь из предместий, которой нравится в виде развлечения «грабить города». Ещё Николя Саркози, в бытность министром внутренних дел, обещал «очистить улицы керхерами» от «хулиганов и отбросов». Обещать-то он обещал, но моечные машины так и не включил, оставив пригороды, с которыми он откровенно враждовал, постоянным источником неприятностей для последующих президентов.
Но еще большую неприязнь испытывают жители предместий к «зажравшимся парижанам».
Например, в иммигрантском Сен-Дени, как сказал мэр Балли Багайоко — икона «новой Франции», потомок малийских иммигрантов, — грабежей не было. И мне понятно: попробуй пограбь на своей улице, у старших. В лучшем случае схлопочешь по шее. Поэтому все и уехали в Париж.
Кто грабил? Скорее молодёжь, чем школьники, но, судя по составу задержанных, и школьники тоже. В суде — а суды начались немедленно — большинство рассказывает, что кроссовки, костюмы и телевизоры нашли на улице. Ну не пропадать же добру! И вообще, хотели утром отнести в полицию, но отвлеклись.
Ребяткам нравится, что можно силой взять вещи, на которые они не смогут заработать за десятилетия той честной работы кассиром или уборщиком, которую им предлагает общество.
Глядя на то, как тащат пакеты с Louis Vuitton, я думал, что покойный Вирджил Абло не зря создал крутую молодёжную моду, вдохновлённую миром рэперов с золотыми цепями и зубами, — вот и народ потянулся, почувствовав родство.
Кадры с грабежами — социальные сети показывают их без перерыва, так же, как и официальные СМИ — ужасны. Не в тот Париж мы стремились.
Но реакция парижан совсем не «патронов не жалеть». Вместо этого — «ай-ай-ай, как стыдно!» — как у героя «Бриллиантовой руки» после пьяного загула.
Владельцы магазинов с изумлением рассказывают, что за первой волной маскированных погромщиков, ломающих двери, приходят симпатичные мальчики и девочки, не боящиеся камер и не скрывающие лиц. Они меряют оставшиеся вещи, словно на распродаже, обсуждая: «Подходит — не подходит».
Сейчас в парламенте примут закон casseur-payeur — «разрушил — плати». Гремят требования ударить погромщиков по карману, лишить преступные семьи пособий. Но если вы прочитаете внимательно, как именно их собираются наказывать рублём, вы задумаетесь. На полном серьёзе предлагается просто вычесть из суммы пособий деньги, которые безобразники получат при перепродаже краденого на платформах. Никакой социальной мести, чистая бухгалтерия.
И всё же какие же нехорошие люди показались на парижских улицах! Злобный, агрессивный, жадный, завистливый, необразованный, возбуждаемый с пол-оборота, ненавидящий культуру народец. Нет, решительно, ни в одной другой стране таких чудовищных морлоков, явившихся в рай элоев, не найдёшь.
Никогда такого не было — в Париже с его достойными «вязальщицами» под якобинскими эшафотами, благородными апашами с ножами, палестинскими автоматчиками в Маре, алжирскими маршами на столицу, взрывами в метро, расстрелами редакций и концертных залов. Так жили мило, тихо — и вот опять.
Во французской истории и культуре погром, революция, пожар, бунт — это знак того, что у страны температура и пора договариваться. Правительству говорят: сдай назад, или будет хуже. Правительство со своей стороны давит на протестующих, мобилизуя против них общественное мнение, перекладывая на них вину за разрушения, поджоги и ранения. Оно мазохистски подсчитывает, сколько народных денег придётся потратить на восстановление и каких доходов лишится общественная касса, на бедность которой сетуют манифестанты. У кого берёте-то? У себя берёте!
В этом смысле безголовые погромщики полезны и тем, и другим — как коронный аргумент, чтобы наконец-то договориться. Только не примите меня за героя Некрасова: «Зато посмеивался в ус, Лукаво щуря взор, Знакомый с бурями француз, Столичный куафёр…» Я — не француз, не куафёр и парижанин без году неделя, но меня когда-то заставляли читать книжки.
Я до сих пор повторю наизусть вслед за человеком, жившим на соседней улице Сорбонны, как «толпы детские, событий попрошайки, Парижских воробьёв испуганные стайки, Клевали наскоро крупу свинцовых крох — Фригийской бабушкой рассыпанный горох… Здесь клички месяцам давали, как котятам, И молоко и кровь давали нежным львятам; А подрастут они — то разве года два Держалась на плечах большая голова!». Вы же тоже это читали?
Вы точно знаете, как в этом городе пели: Ah ! ça ira, ça ira, ça ira, Les aristocrates à la lanterne ! — благородных на фонарь! И как Парижская коммуна дотла сожгла Парижскую мэрию и низвергла Вандомскую колонну прямо возле отеля Ritz и бутика Chanel.
Знаком нам и парижанин Гаврош с его куплетами: C’est la faute à Voltaire, C’est la faute à Rousseau ! Он погиб во время огненного Июньского восстания 1832 года. Кто не помнит Июньское восстание 1832 года? Неужели не помните? А ведь и двухсот лет не прошло! И было это у баррикады на бывшей улице Шанврери, недалеко от магазинов Ле-Аль, где жадная толпа билась с полицией в прошлую субботу, и от ресторана «Маленький бульон Фарамонд». Такой вот исторический бульон получается.
Я думал об этом, когда в полдень в воскресенье шёл по улице, стараясь рассмотреть следы злодеяний. Кое-где, кое-что, намеками.
Как всегда, как бывало после «жилетов», после пенсионных стариков-разбойников, после фанатов «Пари Сен-Жермен», поздним вечером с улиц ушли гордые протестующие, а ранним утром на них вышли парижские мусорщики, привычно заметавшие осколки. Мастера остеклили витрины или забили их фанерой. Не поймешь, где ремонт, где погром. Париж умывался, приходил в себя, замазывал синяки. Город, по которому я шёл, как будто бы навсегда забыл ту субботу, 17 октября, — до следующей, которая грянет уже завтра, 24-го.
Нет, я не готов шептать, как герой Мосфильма: «Всё пройдёт, как июльский дождь на бульваре Сен-Жермен, моя Мари!»
Ни фига это не пройдёт.
Франция в скверной ситуации, долги растут, цены тоже. Дети не верят в своё будущее и правильно делают. Ворчают старики.
Президент Макрон, блестяще начинавший, золотой мальчик, умница, который вполне мог бы сам бегать с плакатом, превратился в такую же брюзгу, как его предшественники. Он вещает из дворца, а его никто не слушает. Постаревший, совершенно замученный всё новыми и новыми подарками судьбы: «жёлтые жилеты» — на тебе, коронавирус — держи, война в Украине — лови, пенсионная реформа — будь любезен, — и вот теперь ещё студенты. Что им не сидится за партами?
Ему в любом случае осталось пять месяцев, и в Париже снова как будто бы поют песенку из «Двадцати лет спустя»: «Слышен ветра шёпот, Слышен свист порой, Это Фронды ропот: „Мазарини долой!“». Чу! Мы и это слышали.
Беда в том, что мы коротко живём, не вечно. Горизонт наш ограничен, горизонт наш нынче в тучах. И, конечно, хотелось бы поиметь в нашей маленькой парижской жизни всё самое лучшее, а тут врывается толпа налётчиков, да ещё с историческими реминисценциями наперевес.
Так хочется, чтобы ничего этого не было в любимом городе. И понятно, почему все звонят с вопросами:
— Paris brûle-t-il ?
Впрочем, тут в Le Figaro пишут: «Популяция медведей в Сибири стремительно растёт, опасаются новых нападений». Французы тоже обеспокоены.
