Алексей Оболенский: жизнь на мосту

У него в саду живет черепаха. Точнее, их три. Но я видел только одну. Похожая на лунный вездеход, она медленно проползла у его ног, не удостоив вниманием никого из присутствующих, и скрылась в траве. «С черепахами очень удобно, — говорит Алексей Львович Оболенский. — Специально кормить их не надо — мы только иногда их угощаем кусочками арбуза. Выгуливать их тоже не надо. Живут они долго: вот эта, которую вы сейчас видели, точно нас с женой переживет».

Алексей Оболенский — герой нового документального фильма о судьбах русской эмиграции известного кинорежиссера Дарьи Виолиной, съемки которого этим летом [прим. редакции —летом 2025 года] проходили в Париже, Ницце, Риге. Это фильм об истории России в ХХ веке и людях, сохранивших память о своей бывшей родине — иногда вопреки всему, что им довелось видеть и пережить. 

Алексею Львовичу 79 лет. Родился он во Франции, по его собственному выражению, «под взрывы ядерных бомб», сброшенных на Хиросиму и Нагасаки. Всю жизнь прожил здесь, на Французской Ривьере.  

Когда его спрашивают, где его родина, отвечает, не задумываясь: «Море». Дом, где он живет, располагается высоко в горах над Ниццей, и море видно из всех окон. Маленькая вилла, примечательная, прежде всего, своими мозаиками, украшающими цоколь и фасад. 

Оболенский — профессиональный художник, скульптор, много лет занимается керамикой. Творит он на библейские темы: Христос, Богоматерь, ясли, волхвы, распятие. В работах Алексея Львовича есть наивная трогательность и деликатность. Особенно он любит старое дерево, многое повидавшее, испытавшее, иногда даже обгорелое. Находчиво и изящно сочетает его с хрупкими глиняными фигурами. От этого возникает эффект теплого, человеческого прикосновения. Дерево выдержало все, и человек выдержит все…  

Есть у Оболенского и монументальные работы. Настенная керамика в церкви Сен-Кристоф в Вильнев-Лубе и замечательные фрески в часовне Сент-Анж в Ла-Год. Ради одной из них он даже решил оставить преподавание русского языка в университете Ниццы, где считался одним из лучших педагогов, и раньше положенного срока вышел на пенсию. Занятия искусством требуют свободного времени и души. А Оболенскому всю жизнь приходилось зарабатывать на хлеб насущный. Тяжелое ярмо этот преподавательский труд: русский язык и литература день за днем. Но Алексей Львович говорит об этом без мелодрамы, без сожалений. Да, так сложилась его жизнь. Большая семья — не до искусства. 

Француз по рождению, русский по крови. Он все время ощущает себя где-то посередине между Францией и Россией. Как в детстве, на том самом мостике над ручьем в приморской деревушке Ла-Фавьер, который он перебегал каждый день, отправляясь в свою французскую школу, а потом возвращаясь домой, где все говорили по-русски. Жизнь между двух миров, между двух полюсов. А фундамент — сплоченная эмигрантская семья, взаимопомощь, терпимость. Сам Оболенский признавался, что так и не получил церковного образования. Но православные праздники в семье Оболенских чтили — Сочельник, Рождество, Крещение, а главное, Пасху. А к пятнадцати годам у него обнаружился прекрасный тенор, будто специально предназначенный для духовной музыки. Он много потом пел в хоре и в «Русском квартете Ниццы». 

Для русских эмигрантов церковь — не только дом встречи с Богом. Это еще и что-то вроде клуба для своих, и касса взаимопомощи, и кружок по интересам. Здесь тебя и исповедуют, и отпустят грехи, и покормят бесплатным супом, и соберут деньги на лечение или дальнюю дорогу. В архиве Собора Святого Николая в Ницце хранятся скорбные прошения и мольбы, написанные изящным гимназическим почерком со старорежимными ятями, отмененными советской властью. Многие из них Алексей Львович помнит наизусть. Жизнь русской общины — хлопоты, заботы, тревоги.

Я смотрю на Алексея Львовича, наслаждаюсь его правильно-изысканной русской речью и невольно спрашиваю себя: почему? Почему этот красивый благородный человек, словно сошедший со старинных портретов Боровиковского или Брюллова, добровольно взял на себя многотрудную миссию сберегать уходящую натуру, удерживать рвущиеся нити-связи, спасать и сохранять саму материю памяти?

В 2011 году Николаевский собор, находившийся в ведении Константинопольского патриархата, передали РПЦ. Часть общины вместе с церковным старостой Алексеем Оболенским перешла в маленькую православную церковь Святых Николая и Александры. Она была освящена еще в 1860 году — именно здесь отпевали великого князя Николая Александровича, наследника русского престола, скончавшегося в Ницце в 1865 году. При этой церкви было частное православное кладбище Кокад, существование которого до поры до времени мало кого волновало. И действительно, что с этими могилами и склепами делать? Кости так просто не выбросишь, очередную виллу или доходный дом на этом месте не возведешь. А забот много: порядок на кладбище надо поддерживать, листья и мусор — убирать, кустарники — подстригать, за могилами — ухаживать. Этим Алексей Львович вместе с женой Зоей и занимаются уже много лет подряд. Пятница — их священный кладбищенский день. В любую погоду, невзирая на возраст и другие дела, они отправляются на гору, где, надев фартуки и взяв по метле в руки, обходят свои кладбищенские владения. На этих плотно «заселенных» метрах — вся русская история конца ХIХ — ХХ века. От знатных фамилий рябит в глазах: Раевские, Долгоруковы, Барклай де Толи, Гагарины, Сумароковы-Эльстоны. Есть и захоронения князей Оболенских.  

«Нет, это другие Оболенские, — тактично уточняет Алексей Львович, — семья была большая и очень разветвленная». 

В конце концов многие ее ветви сошлись здесь, во Франции. И это тоже один из печальных итогов русского ХХ века. 

В свое время, как только представилась возможность посетить родину предков, Алексей Львович отправился в Москву. Далекий 1967 год, конец оттепели. Тогда по обмену он прибыл в качестве стажера-преподавателя французского языка в Московский государственный университет. Жил в общежитии на Ленинских горах. Самое сильное впечатление от этого визита — люди. Оболенский впервые пообщался с теми, кого позднее станут называть диссидентами. Это была удивительная порода свободных, мыслящих, бесстрашных людей, которые родились и выросли при Сталине за непроницаемым железным занавесом, но при этом странным образом ощущали свою принадлежность к европейской культуре и цивилизации. Они были свободны как от советских страхов, так и от буржуазных комплексов. Они были щедры, великодушны, готовы поделиться последним. Аресты, слежка, доносы, прослушивание телефонных разговоров — повседневность, к которой они были привычны. Но трудно представить, как ощущал себя юный француз Оболенский, оказавшийся в самой гуще диссидентской жизни! 

В Москве вспыхнул его роман с будущей женой Зоей. Она тоже была юной французской стажеркой в МГУ, куда специально приезжала узнать о жизни в СССР. Познакомились они еще во Франции, но именно Москва 60-х стала городом их любви, а заодно и духовным ландшафтом, обещавшим неизбежное обновление, приход другой жизни. Как после долгой зимы должна была начаться весна. Алексей и Зоя в это верили и были готовы ждать, сколько потребуется. И не ошиблись: весна началась спустя двадцать лет. 

За это время они вырастили троих детей, обучили русскому языку и литературе сотню студентов, Алексей Львович оформил несколько церквей и часовен на юге Франции, а Зоя собственноручно привела в идеальный порядок 11 тысяч томов русской эмигрантской библиотеки, собранной при Свято-Николаевском соборе. Все эти годы они ухаживали за кладбищем Кокад.

Но, как сказано у Чехова в «Вишневом саде»: «Всему на этом свете бывает конец». В соответствии с недавним решением апелляционного суда французского города Экс-ан-Прованс, церковь Святых Николая и Александры и старинное православное кладбище тоже должны перейти под юрисдикцию РФ, чтобы впоследствии быть переданными РПЦ. Судебная тяжба длилась более восьми лет и стоила Оболенскому и всей общине немалых нервов и сил.  

Если отбросить многочисленные юридические подробности, то история такова: РПЦ, не удовлетворившись одним Свято-Николаевским собором, возжелала заполучить всю недвижимость, принадлежавшую некогда русской зарубежной церкви. Мнения самих прихожан в расчет не принимались, как и скромные пожелания тех, кто своим подвижническим многолетним трудом отстоял и сохранил эти храм, погост, библиотеку.

Оболенский взывал, объяснял, боролся, подавал в суд. 

Куда девать библиотеку — одиннадцать тысяч томов? Что будет с могилами, за которыми некому больше ухаживать? Ведь родни и наследников по большей части не осталось. Что, наконец, станут проповедовать священники, командированные в Ниццу? Будут ли они так же, как и их московские коллеги, благословлять дроны и бомбы, летящие на Украину? В какой-то момент на воротах кладбища появилась многозначительная надпись: «Имущество Российской Федерации». В ответ на это прихожане выставили свой пикет: «Здесь вам не Крым и не Донбасс, здесь свободная Франция. Пожалуйста, оставьте наших покойников в покое».  

«Российскую власть не интересует правда истории. Все, что не укладывается или не вписывается в нарратив «Великой России» или имперского «Русского мира», подлежит немедленному изъятию, замалчиванию или уничтожению. Живые и мертвые, все должны служить исключительно во славу путинского режима. Не удивлюсь, если нынешние собственники начнут раскапывать могилы разных знаменитостей с целью их дальнейшего перезахоронения на российских кладбищах. Как это было в свое время с останками Федора Шаляпина, который, предвидя это, специально оговорил в своем завещании ни при каких обстоятельствах не возвращать его в Россию. «Но ведь вернули!», — возмущается Оболенский. 

Это особая тема — страсть к «отеческим гробам», которой буквально одержим нынешний российский истеблишмент. Можно предположить, что это идет, скорее всего, от осознания собственной незаконности, временности и изначальной ущербности. Привлекая на заметные должности потомков некогда славных аристократических фамилий (Толстой, Нарышкин, Шувалов), бесконечно перетрясая прах проклятых и осужденных когда-то предков, беспрерывно переписывая учебники истории, нынешняя власть жаждет внушить всем и, прежде всего, себе самой, что она была всегда и будет всегда. И все эти старинные мраморные кресты, надгробия и обелиски, перешедшие в ее собственность, — еще одна их победа не только на отдельном взятом православном кладбище, но заодно и над европейской Фемидой, демонстрирующей подозрительную сговорчивость с теми, у кого есть деньги и связи. 

А Французская Ривьера — это традиционно территория больших денег. Никакие санкции тут не работают.  Русская речь звучит по-прежнему буквально на каждом шагу. «Как пожелаем, так и сделаем!», — девиз Вороньей слободки остается в силе и сегодня.  

…Я спрашиваю Алексея Львовича, что же ему дает силы не сдаваться, не опускать руки перед столь опасным противником, чьи возможности во много раз превосходят его собственные. «Чувство справедливости, – чеканит в ответ он. – То, что происходит, это несправедливо, неправильно. Так нельзя». 

Ответ потомственного дворянина и истинно благородного человека, который ни при каких обстоятельствах не уступит ни чести своей, ни убеждений. Но вот ключи от церкви и от кладбищенских ворот могут потребовать вернуть по постановлению французских властей в любой момент. Надо быть к этому готовыми. И Оболенский это знает. Не в его правилах жаловаться и сетовать. В одном можно не сомневаться: свой долг перед живыми и мертвыми Алексей Львович исполнит до конца. Ну а дальше — что Бог даст! 

Этот материал можно прочитать в журнала «ЗИМА. МИР». В выпуске собраны ключевые события мира искусства, авторские путеводители по городам и портреты главных лиц русскоязычной эмиграции, которые меняют мировую культуру прямо сейчас. Заказать журнал можно по ссылке.