Загрузка ...
Поздравление от главного редактора
«Дорогой Саша, твоего Дня Рождения нет в календаре российских общенациональных событий, но твои юбилейные цифры стучат в моем сердце гулким и грозным набатом. Неужели это правда? Седой и великий, ты остаёшься невероятно молодым. И это тоже талант сродни твоему писательскому дару — оставаться вечным дитем, весело орущим во всю глотку на площади, что король-то голый. Как тебе это не надоело за столько-то лет!
Впрочем, ты можешь позволить себе и более задушевный тон, выбирая в собеседники Пушкина и Чехова. Счастлив, что много лет назад (страшно сказать — 40!) я оказался среди тех, кого ты выделил и удостоил своим дружеским вниманием.
Все, что хочу пожелать в этот день — слышать твой голос как можно, дольше и чаще. Обнимаю тебя! И спасибо за эссе «Беглец», отрывок из которого который мы сегодня публикуем в «Зиме».
— Сергей Николаевич.
Беглец. Русская мечта
Школьная хрестоматия, Пушкин… поколения заучивали наизусть:
Пора, мой друг, пора! покоя сердце просит —
Летят за днями дни, и каждый час уносит
Частичку бытия, а мы с тобой вдвоём
Предполагаем жить, и глядь — как раз — умрём.
Народные артисты, школьные учителя, все мы, читая эти строки, полны сочувствия и понимания: устал человек, пора на покой. Так говорят «пора, старик, пора на пенсию».
Покой, покойник, покойся с миром; «Над вечным покоем» — скорбный, похоронный пейзаж Левитана.
Не станем длить интригу; мы намерены опровергнуть эту окаменевшую ошибочную трактовку. О стариковском покое в этих стихах нет ничего. И вообще — чёрт его знает, откуда тут взялся покой. Пушкин в первой строке этого стихотворения такого слова не писал никогда.
Покой появляется в пятой строчке знаменитого программного восьмистишия, но смысл покоя там совершенно другой.
Стоп! Откуда же в первой строчке «покой»? Не знаем. Но если вы откроете академические собр.соч., то увидите: первая строка выглядит так:
Пора, мой друг, пора! [покоя] сердце просит —
Да-да, не простые скобки, а квадратные. Кто-то вписал. Кто? — мы доискаться не смогли.
Канонический текст в третьем томе на 330 странице. Вот он целиком:
Пора, мой друг, пора! [покоя] сердце просит —
1834
Летят за днями дни, и каждый час уносит
Частичку бытия, а мы с тобой вдвоём
Предполагаем жить, и глядь — как раз — умрём.
На свете счастья нет, но есть покой и воля.
Давно завидная мечтается мне доля —
Давно, усталый раб, замыслил я побег
В обитель дальную трудов и чистых нег.
Итак:
Строка № 1. Пора, мой друг, пора! [покоя] сердце просит…
Строка № 5. На свете счастья нет, но есть покой и воля.
Если принять такое «академическое» предложение, то выйдет, что сердце просит то, что и так уже есть.
Небрежность гения? Но ведь не экспромт; по черновикам видно, как тщательно работал. Вообще перечёрки (их густота) показывают, как важен для автора этот стишок.
Ну а как правильно? Да так:
Пора, мой друг, пора! Свободы сердце просит!
Конец. Всё последующее можете не читать
Но если вы всё же решили продолжить чтение — вот как организовано наше сочинение на вольные темы (если, конечно, его можно назвать организованным, в чём я лично сильно сомневаюсь).
Сперва Открытие. Вы его уже прочли.
Потом — Погружение в детали. Оно сейчас начнётся.
Погружение
«Предполагаем жить» — вот что важно. Нет сомнений: в 1834-м Пушкин предполагал жить — планы были огромные; новые замыслы появлялись быстрее, чем он успевал воплотить прежние. Увы, не всё успел; мы даже не знаем, сколько он не успел. А сколько сжёг! — горе горькое. (Нет смысла здесь опровергать циничную дьявольскую издёвку «рукописи не горят».)
Для Пушкина «жить» — значит, творить. Это его прямое и точное самоощущение, самоопределение.
От чего же он устал? От жизни? Нет. Усталость — не старость. Написано «Давно, усталый раб, замыслил я побег» — он устал от рабства!
О чём мечтает раб? — о свободе. Пушкину необходимы покой-и-воля — то есть душевный покой для свободной работы (тут, кажется, ощутим косой взгляд в сторону цензуры).
«Давно, усталый раб, замыслил я побег». Это «давно» — не фигура речи, не красное словцо. Всю жизнь — одна мечта.
Придет ли час моей свободы?
«Евгений Онегин», Глава первая
Пора, пора! — взываю к ней;
Брожу над морем, жду погоды,
Маню ветрила кораблей.
Под ризой бурь, с волнами споря,
По вольному распутью моря
Когда ж начну я вольный бег?
Пора покинуть скучный брег
Мне неприязненной стихии,
И средь полуденных зыбей,
Под небом Африки моей,
Вздыхать о сумрачной России,
Где я страдал, где я любил,
Где сердце я похоронил.
1823
В 1823-м те самые мысли, что потом в 1834-м; буквально те самые слова вплоть до двойного «пора, пора». Здесь, в «Онегине», тоже видно: это не мимолётное настроение, но постоянная мечта, мучительная жажда. Сказать ли: навязчивая идея?
А что значит «скучный брег мне неприязненной стихии»? Развесёлая Одесская набережная? Нет, братцы, это, к сожалению, политика. Он же не загорать и не флиртовать желает; первая же строка этой строфы — тоска по свободе.
По сути — письмо из тюрьмы, опасное признание; сегодня в формуляр такого ссыльного внесли бы пометку «Склонен к побегу».
Непатриот? предатель? — вот уж нет. «Вздыхать» — здесь значит: продолжать любить, тосковать; уж точно не предать. Сердце же останется в России (он «сердце там похоронил» — понимайте как хотите).
В ссылке, в 23 года? Нет, ещё гораздо раньше вольность и покой уже тревожили воображенье:
И днесь учитесь, о цари:
Ода «Вольность»
Ни наказанья, ни награды,
Ни кров темниц, ни алтари —
Не верные для вас ограды.
Склонитесь первые главой
Под сень надежную Закона,
И станут вечной стражей трона
Народов вольность и покой.
1817
Юношеский общественный темперамент, горячка? Ну, политической горячкой-то многие хворают в 17 лет, даже сейчас, в остывшей стране. У Пушкина, кроме горячки, тут удивительные для мальчишки мысли. Он советует царям, как им удержать свою власть: перечисляет их привычные «природные» способы самосохранения: а) награды для покорных, b) тюрьмы для протестантов, c) церковь для всех. Но — они не спасут, если царь сам не подчиняется закону, если царит произвол.
«…и покой»? Поскольку речь тут явно не о личном, а народном (всенародном), то, говоря школьным языком: «мир без конфискаций, коллективизаций, депортаций, мобилизаций и проскрипций».
Стоит пояснить, что такое «остывшая страна». 1817-й — всего три года назад мы гарцевали по Парижу; всего два года, как при Ватерлоо окончательно разбит Наполеон; дамские чепчики — к досаде Чацкого — ещё порхают в воздухе, сердца горят, кипят надежды. А сейчас 2025/2026… холодно, сыро; беспросвет в конце тоннеля. Остывшая? может, точнее будет сказать «замороженная»… Дальше, пожалуйста, сами.
Автору, точнее, глашатаю такой политики 17 лет, но важно: эти слова «вольность» (свобода) и «покой» — всегда, всю жизнь рядом.
Ещё раньше — в 15 лет, он написал и опубликовал (!) в журнале «Русский музеум» сильнейшую сатиру на общество и государство «К Лицинию» (одновременно — жестокое пророчество). Кроме общественной сатиры, там личная мечта:
Куда? не знаю сам. Пустыни я ищу.
Среди разврата жить уж боле не хощу;
Япетовых детей пороки, злобу вижу,
Навек оставлю Рим: я людства ненавижу.
«Людства» — это толпы. (По обе стороны баррикады — равно толпа.) В чуть более позднем варианте:
— Куда — не знаю сам; давно молчу и вижу;
Навек оставлю Рим: я рабство ненавижу.
Целиком в любом собр.соч. легко найдёте, было бы желание. Процитируем лишь финал.
Исчезнет Рим; его покроет мрак глубокой;
И путник, обратив на груды камней око,
Речёт задумавшись, в мечтаньях углублён:
«Свободой Рим возрос — а рабством погублён».
Рим? Вроде бы Рим. Но куда ближе Третий Рим — Москва. Мальчик-лицеист под заголовком «К Лицинию» прикрепил табличку «С латинского» (это, мол, не я).
Главное неизменно: побег в пустыню, в тишину, побег из рабства на свободу. Туда — духовной жаждою томим; туда — в пустыню, где ждёт шестикрылый хирург.
***
Письмо из ссылки слишком известно (из-за своей русофобии), но мы ж уведомили: всё это можете пропустить, ибо главное уже сказано.
Пушкин — Вяземскому
27 мая 1826 г., Михайловское
…Ты, который не на привязи, как можешь ты оставаться в России? если царь даст мне слободу, то я месяца не останусь. Мы живём в печальном веке, но когда воображаю Лондон, чугунные дороги, паровые корабли, английские журналы или парижские театры и бордели — то мое глухое Михайловское наводит на меня тоску и бешенство. В 4-ой песне «Онегина» я изобразил свою жизнь; когда-нибудь прочтёшь его и спросишь с милою улыбкой: где ж мой поэт? В нём дарование приметно — услышишь, милая, в ответ: он удрал в Париж и никогда в проклятую Русь не воротится — ай да умница.
Во время бессрочной Михайловской ссылки Пушкин уговорил приятеля (Вульфа), чтобы тот вывез его из России под видом слуги. Это даже не вольный бег, а прямой побег, который Николай I вряд ли простил бы когда-нибудь.
Потом поэт, будучи внезапно прощённым, старался вести себя очень хорошо, но напрасно просился хоть куда-нибудь.
Поедем, я готов; куда бы вы, друзья,
Куда б ни вздумали, готов за вами я
Повсюду следовать, надменной убегая:
К подножию ль стены далёкого Китая,
В кипящий ли Париж…
Он-то был готов, но не тут-то было.
Бенкендорф — Пушкину
20 апреля 1828 г., Петербург
Милостивый государь, Александр Сергеевич!
Я докладывал Государю Императору о желании Вашем участвовать в начинающихся против турок военных действиях; Его Императорское Величество, приняв весьма благосклонно готовность Вашу быть полезным в службе Его, Высочайше повелеть мне изволил уведомить Вас, что он не может Вас определить в армии, поелику все места в оной заняты.
В апреле 1828 Пушкин попросился на войну. Не пустили даже на войну. (Видать, никого там не убивали, посему и вакансии не открывались; химера Скалозуба.) Пушкин попросился в Париж (ненадолго!) — отказ.
Пушкин самовольно съездил на Кавказ. Получил жёсткий выговор и неприкрытую угрозу.
Бенкендорф — Пушкину
14 октября 1829 г., Петербург
Милостивый государь, Александр Сергеевич!
Государь Император, узнав по публичным известиям, что Вы, милостивый государь, странствовали за Кавказом и посещали Арзерум, Высочайше повелеть мне изволил спросить Вас, по чьему позволению предприняли вы сие путешествие. Я же, с своей стороны, покорнейше прошу Вас уведомить меня, по каким причинам не изволили Вы сдержать данного мне слова и отправились в закавказские страны…
Позвольте, эти «страны» вовсе не заграница, это родная империя, Родина. Но и на Родине — шаг влево, шаг вправо…
Пушкин — Бенкендорфу
10 ноября 1829 г. (Спустя почти месяц!)
Генерал,
С глубочайшим прискорбием я только что узнал, что Его Величество недоволен моим путешествием в Арзрум. Я понимаю теперь, насколько положение мое было ложно, а поведение опрометчиво. Я бы предпочёл подвергнуться самой суровой немилости, чем прослыть неблагодарным в глазах Того, Кому я всем обязан, Кому готов пожертвовать жизнью, и это не пустые слова.
Такое пишется, стоя на коленях (после того, как дня два-три, матерно ругаясь, бегал по потолку). Попади сегодня в сеть письмо подобного содержания и стиля, адресованное директору ФСБ и выражающее готовность умереть за президента, автор, будь он трижды солнцем русской поэзии, был бы радостно, мгновенно и навечно превращён в чёрную дыру. Кем? Ну уж нет, — засорять этот текст именами сегодняшних успешных деловитых моральных авторитетов мы не станем.
После всего этого (и многого всякого другого), какого, к чёрту, покоя просит сердце? Свободы оно просит, криком кричит: Свободы!
Пушкин мечтал, да не пустили. Век спустя не пустили Булгакова; попытка прикрыться Гоголем не помогла.
Булгаков ― Сталину
30 мая 1931 г.
Многоуважаемый Иосиф Виссарионович!
«Мне всегда казалось, что в жизни моей мне предстоит какое-то большое самопожертвование, и что именно для службы моей отчизне я должен буду воспитаться где-то вдали от неё… Я знал только то, что еду вовсе не затем, чтобы наслаждаться чужими краями, но скорей чтобы натерпеться, точно как бы предчувствовал, что узнаю цену России только вне России и добуду любовь к ней вдали от неё».
Н. Гоголь
Я горячо прошу Вас ходатайствовать за меня перед Правительством СССР о направлении меня в заграничный отпуск на время с 1 июля по 1 октября 1931 года… Во мне есть замыслы, но физических сил нет, условий, нужных для выполнения работы, нет никаких…
Рискованно начинать официальное письмо с длинной (мы её радикально сократили) цитаты из текста 100-летней давности. Начинать так письмо фараону — безумное нахальство. Ведь если фараон с первых же слов не опознает Гоголя, то потом, очень вероятно, придёт в раздражение: кандидат в лагерную пыль смеет проверять мою эрудицию? тычет меня носом в моё невежество?
…Вот старый школьный, хрестоматийный «Парус».
Белеет парус одинокой
В тумане моря голубом!..
Что ищет он в стране далёкой?
Что кинул он в краю родном?..
Играют волны — ветер свищет,
И мачта гнётся и скрыпит…
Увы! он счастия не ищет
И не от счастия бежит!
Под ним струя светлей лазури,
Над ним луч солнца золотой…
А он, мятежный, просит бури,
Как будто в бурях есть покой!1832
Как же это: и счастия не ищет и не от счастия бежит? То есть: и не к благополучию, и не от благополучия. А куда? Дай ответ! Не даёт ответа.
Ubi bene ibi patria? «где хорошо — там родина»? Нет, эта уби беня — не для него.
Увы! он счастия не ищет. «Увы»? — что значит тут это сожаление? Это о герое? Или — сознание невозможности объяснить пошлякам и жлобам свои душевные мучения? Это ж сумасшедший. Подумать только: просит не богатства, не чинов, а какую-то бурю…
И, увы, ничего похожего на вдохновляющее «пока надеждою горим».
Увы! он счастия не ищет — значит, ничем не соблазнишь. Значит — ничем не остановишь. Похоже на дао или на бусидо, путь самурая.
Долг самурая — думать о смерти. За месяц до гибели Лермонтов пишет гениальное «Выхожу один я на дорогу».
Выхожу один я на дорогу;
Сквозь туман кремнистый путь блестит;
Ночь тиха. Пустыня внемлет богу,
И звезда с звездою говорит.
Уж не жду от жизни ничего я,
И не жаль мне прошлого ничуть;
Я ищу свободы и покоя!
Я б хотел забыться и заснуть!
Пушкин жаждет жить и работать, Лермонтов — если и не умереть, то заснуть летаргическим сном, буквально заснуть навеки.
Я б желал навеки так заснуть,
Чтоб в груди дремали жизни силы…
Это уход от мира — в затвор, в полное одиночество навсегда.
***
Во глубине сибирских руд
Храните гордое терпенье…
Любовь и дружество до вас
Дойдут сквозь мрачные затворы,
Как в ваши каторжные норы
Доходит мой свободный глас.
Темницы рухнут — и свобода
Вас примет радостно у входа…
Глубина сибирских руд, каторжные норы — да, его друзья-приятели не в избушке возле печки, а в шахте (картина точная). Но ни один декабрист не был доведён голодом до цинги, до вылизывания чужой миски, тем более до людоедства.
Тут, однако, для нас есть ещё кое-что очень важное, не всегда осознаваемое. Про свой «свободный глас» пишет человек, ни на секунду не забывающий, что живёт в железных когтях цензуры, и чья свобода висит на волоске случая.
Пушкин — Бенкендорфу
24 марта 1830
Генерал, благоволите хоть на минуту войти в мое положение и оценить, насколько оно тягостно. Оно до такой степени неустойчиво, что я ежеминутно чувствую себя накануне несчастья, которого не могу ни предвидеть, ни избежать. Но если Вы завтра не будете больше министром, послезавтра меня упрячут.
Абсолютно точная формула: «ежеминутно чувствую себя накануне несчастья, которого не могу ни предвидеть, ни избежать».
Но духовно свободен; неизмеримо свободнее всех Бенкендорфов, Гильденстернов, Розенкранцев.
…Дуэлянт игрок женолюб — да. Но главная страсть — с отрочества и до конца — Свобода. В «Памятнике» Пушкин даже написал Свободу с большой буквы.
И долго буду тем любезен я народу,
Что чувства добрые я лирой пробуждал,
Что в мой жестокий век восславил я Свободу
И милость к падшим призывал.
21 августа 1836
Это автоэпитафия. Хоть и «вознесся выше он главою непокорной Александрийского столпа», но, конечно, это надпись на могильной плите — текст, сочинять который мудрый человек не доверяет ни семье, ни друзьям, — не хочет спать вечным сном под неточными неуклюжими «тёплыми» словами. Возможно, примером Пушкину послужил Свифт, который в этом смысле позаботился о себе, написав:
Здесь покоится тело Джонатана Свифта, и суровое негодование уже не раздирает больше его сердце. Пройди, путник, и подражай, если можешь, ревностному поборнику могущественной свободы.
Свобода — неотрывная мечта. И в 15 лет, и в 23, и в 37. За несколько дней до Памятника он сочинил:
Из Пиндемонти
…Иные, лучшие, мне дороги права;
Иная, лучшая, потребна мне свобода:
Зависеть от царя, зависеть от народа —
Не всё ли нам равно? Бог с ними.Никому
5 августа 1836
Отчета не давать, себе лишь самому
Служить и угождать; для власти, для ливреи
Не гнуть ни совести, ни помыслов, ни шеи;
По прихоти своей скитаться здесь и там,
Дивясь божественным природы красотам…
Вот счастье! вот права…
По прихоти своей! — а не по приказу или капризу начальства. Кто-то решает: где тебе жить, что читать, что печатать, чьи имена не сметь упоминать (даже инициалы) — разве это не рабство? А если мой жестокий XXI так похож на его жестокий XIX — моя ли в том вина?
Зависеть от царя — зависеть от чужой неодолимой силы — это хотя бы понятно. Но что значит «зависеть от народа»? От крестьян, от шахтёров? От кучера, повара, полового?.. Им, что ли, угождать?
***
Видите: всю жизнь он мечтал о свободе. И здесь, под конец жизни (за полгода до гибели) он точно определил и описал свою мечту: независимость от царя (от жандармов и цензуры); независимость от вкусов и желаний толпы (от людства); путешествовать по собственной прихоти… И жандармский офицер не вломится внезапно в твой деревенский домик и не предъявит предписание: «Доставить немедленно, не в виде арестанта» (то есть силой, но не в кандалах), и не начнёт шарить в бумагах. А значит, не надо сжигать дневники и Десятую песнь…
Москва,
14 декабря 2025.
