Загрузка ...
Сегодня я попрощался с Эрикой на кладбище. Мы там были вдвоем, больше никого. Если хотите присоединиться к прощанию, читайте книгу, написанием которой я спасался в эти дни. Она на сайте BaBook в открытом доступе», — написал сегодня, 2 сентября, Борис Акунин на своей странице в Facebook.
Счастливые семьи
(«Книга Эрики», Григорий Чхартишвили)
совершенно не одинаковы. Лев Толстой ничего не понимал в семейном счастье. Русская литература по части счастья вообще не учебник жизни. По ней следует учиться, как жить в несчастье. Тут она кладезь опыта и знаний.
Наша семья с первого же дня совместной жизни («расписались» мы только три года спустя) была невероятно счастливой. Со стороны, наверное, мы смотрелись чуднó. На улице на нас пялились. Может, из-за того, что мы обычно держались за руки, а в СССР это было не очень принято. Или, не знаю, лица были какие-то неуличные.
Помню, идем мимо теток на скамейке, и одна громко говорит, кивая на нас — очевидно, в продолжение беседы: «Ну вот вам пожалуйста: ей двадцать, ему сорок, а какая любовь». Я обиделся на «сорок», Эрика развеселилась.
Или раз шли по Арбату (он только что стал пешеходной зоной), и какой-то мужик вдруг проорал дурным голосом: «О-о! Аб-солютно сексуальная пара идет!» Эрика жутко покраснела и поскорее уволокла меня. Она в ранней молодости была жутко застенчива, такая советская викторианка. Не одобряла скабрезностей, страдала от неприличных слов. Зато потом научилась выражать эмоции без эвфемизмов, очень точно и очень смешно. Некоторые ее mots стали золотым фондом семейного фольклора, но цитировать не буду.
Мы расставались, только когда я утром уходил на работу. Эрика-то сразу со службы ушла.
Она и служба были понятия трудносовместимые, мучить ее присутствием мне не хотелось. Эрика говорила: «Моя работа — ты».
По утрам она обычно спала до десяти. Но когда я уходил, обязательно стояла у окна и махала мне рукой. Я все время оглядывался и тоже махал. Соседи, наверное, над нами потешались. Когда я исчезал за поворотом, Эрика укладывалась досыпать.
После работы она встречала меня у метро. Мобильных телефонов тогда не было, и иногда ей приходилось долго ждать, если я задерживался. Увидев друг друга, мы оба радовались, как собака, соскучившаяся по хозяину.
Мы даже мусор во двор на помойку выносили вместе, чтобы не расставаться. И не прерывать разговор. Мы все время, все сорок с лишним лет, разговаривали о чем-то интересном нам обоим.
В один из своих последних дней Эрика меня вдруг спросила: «А какой был самый счастливый момент твоей жизни? Подумай, вспомни». Я вспомнил.
Это была встреча после нашей единственной долгой разлуки. В начале девяностых я поехал в Японию на заработки и полтора месяца мы общались только по телефону. Когда я освободился, Эрика ко мне прилетела.
Я встречал ее в аэропорту Нарита, и она вышла, сияя, как солнце. Очень счастливая и невыносимо красивая. Я помню этот миг фотографически.
В тот год Эрика вообще стала удивительно красивой, я не мог на нее налюбоваться. Потом я где-то прочитал, что с женщинами, в которых начал развиваться рак, такое случается. Ей было тридцать три года, и ей поставили страшный диагноз — вскоре после того, как мы вернулись в Москву.
Российская медицина, как и всё остальное, была в постсоветской разрухе. В палате лежали восемь стонущих женщин. Родственников пускали ненадолго.
Я был до такой степени раздавлен, что в день первой операции (будет и вторая) отправился в церковь, чтобы там помолились за здравие рабы Божьей Эрики. Служка мне сказал: «Православная церковь молится за своих чад, а это имя неправославное». С того дня у меня к РПЦ идиосинкразия.
Но всё закончилось хорошо. Рак попятился и отступил — на полжизни, на еще тридцать три года. Дал нам время побыть счастливыми. И мы этим временем сполна воспользовались. Я сейчас задал себе вопрос: чем мы в основном занимались 43 года? Ответ: веселились.
Чаще всего нам было смешно. Причем потешались обычно мы друг над другом. Она говорила: «Какой же ты смешной. Живу, как с Олегом Поповым» (был во времена нашего советского детства такой клоун). Меня это неизменно удивляло — я считал и считаю себя человеком основательным и серьезным, а вот кто был смешной, так это она. У меня миллион потешных историй, связанных с ней.
Например, такая.
Когда мы начали жить вместе (я — работаю, Эрика — нет), довольно скоро выяснилось, что нам не хватает денег. Наш приятель, опытный семьянин 29 лет, научил Эрику финансовой дисциплине. Каждую зарплату раскладывай на конвертики, сказал он. «Питание», «Развлечения», «Платежи», «Фонд покупок». И некоторое время длился цирк: Эрика перекладывала бумажки из конверта в конверт, но это не мешало деньгам таять. Надо сказать, что отношения с арифметикой у Эрики всегда, всю жизнь были ужасные. Таблицу умножения она знала нетвердо.
В конце концов мы пришли к нелегкому решению, что нужно искать ей работу. Тем более что в СССР незамужняя женщина была обязана где-то трудиться, иначе она считалась тунеядкой. Поскольку у Эрики педагогический диплом, она решила преподавать. Но не в школе, где утомительные тинейджеры, проверка тетрадок и ленинские уроки, а в училище для медсестер. Выглядело это очень здраво. Взрослые работящие девицы, учатся благородной профессии, русский-литература там преподаются сугубо для проформы, всякой идеологической лабуды ноль и классного руководства тоже не будет.
Позвонила в училище, ей говорят: ура, нам как раз нужен преподаватель, приходите. Эрика стала снаряжаться. Солидно оделась. Смыла всю косметику. Распрямила завитые кудряшки. Долго вертелась перед зеркалом. Слушай, говорит, одолжи мне свои очки. Я ее благословил, и пошла.
Вернулась мрачная. Поход оказался катастрофическим. Во-первых, на крыльце училища она увидела девиц, обучающихся благородной профессии. Они смолили сигареты и изъяснялись в основном матом. Представила, как будет рассказывать им про танец Наташи Ростовой, и задрожала. Во-вторых, поднимаясь с директрисой по лестнице, чтобы посмотреть на кабинет литературы, ни черта не видела в моих очках, оступилась, грохнулась на ступеньках, после чего вскочила и, не прощаясь, дунула оттуда к чертовой матери. Мои очки остались валяться на лестнице.
Устроилась она в результате корректором в газету ПВО (кажется) «На боевом посту».
Потому что там было только три присутственных дня. И это тоже был цирк. Эрика звонила мне из редакции и шепотом зачитывала материалы. Особенно силен в газете был поэтический отдел.
Мне запомнилось стихотворение про то, как автор, офицер какой-то части с четырехзначным номером, возвращается вечером домой печальный. Жена спрашивает: «Что ты нынче невесел, роднуля? Вражьи ветры? Иль ты нездоров?» Он отвечает: «Понимаешь, опять в карауле провинился ефрейтор Петров». Этот обмен репликами
потом активно использовался в нашем семействе — в смысле «Здравствуй, князь ты мой прекрасный. Что ты тих, как день ненастный? Опечалился чему?» «Да ерунда, ничего особенного. Провинился ефрейтор Петров».
С «боевого поста» Эрику прогнали. Однажды она позвонила мне с работы, я сказал, что кажется загрипповал, высокая температура. Эрика стала отпрашиваться. Начальник удивился: из-за того что муж заболел? Вот еще. Сиди, работай. Тогда она просто повернулась и поехала домой меня жалеть.
Потом она трудилась в корректорской газеты «Советский спорт», тоже из-за нечастого присутствия. Наш семейный лексикон обогатился выражениями вроде «желтая майка лидера», «отсидеться в пелотоне», «фальстарт» и прочее. «А ну, отыграл ногами», например, говорила мне Эрика, в смысле «отвали». На самом деле в футболе это значит что-то другое, но она не вникала. И на всю жизнь возненавидела спорт. Однажды задумчиво сказала: «Какое счастье, что ты не футбольный болельщик. Хотя куда бы я делась — полюбила бы и футбол».
Еще меня очень смешила ее задвинутость на чистоте. В ресторане она всегда внимательно рассматривала ножи и вилки на предмет пятен. А новокупленную одежду перед тем как носить сначала стирала (мало ли кто ее мерил?). Однажды Эрика купила дорогущий худи из какой-то невероятной шерсти, постирала его, и получилась одежка для плюшевого медвежонка. Я потребовал увековечить сей подвиг и повесил этот артефакт на стенку.
Самая частая фраза, которую я слышал от любящей жены на протяжении 43 лет, была не «Я люблю тебя», а «Ты руки помыл с мылом?». Думаю, когда мы с нею снова встретимся, это будет первое, что я услышу.
Любимым моим развлечением было попросить Эрику что-нибудь нарисовать. Рисовала она просто чудовищно — как четырехлетний ребенок. Но такие подарки мне удавалось выпросить редко — только на новый год и на день рождения.
Вот наш двойной портрет, который Эрика подарила мне на самый последний день рождения. Он висит над моим рабочим столом. Сейчас я его сфотографирую.
По вечерам соваться к ней в кабинет не рекомендовалось. Эрика — солидная, умная, немолодая женщина — смотрела очередной сериал, обычно какой-нибудь боевик. Я слышал доносящиеся оттуда крики «Давай, давай же, стреляй!» и чувствовал себя счастливым.
Правда, я в это время тоже не писал философские трактаты, а рубился в компьютерные игры.
Такая, в общем, мы были парочка.
Прочитать «Книгу Эрики» можно бесплатно на сайте BAbook по ссылке.
