Загрузка ...
Принято считать, что любые попытки музыкантов из России добиться успеха в США обречены на провал. Обычно в таких случаях говорят: «Их там никто не ждет». Тем не менее альбомы группы Gorky Park и Бориса Гребенщикова времен перестройки оставили о себе хорошую память. Как минимум, их песни попали в чарты Billboard. Пусть на очень скромные позиции, но путь был пройден, и для артистов это была школа «их» жизни. Ну, а t. A. T. u. в буквальном смысле перевернули индустрию. Отголоски их успеха начала 2000-х слышны до сих пор, будь то сериал «Жаркое соперничество» или теперешние аншлаговые концерты Лены Катиной и Юли Волковой в Латинской Америке.
«Ногу Свело!» в отличие от упомянутых персонажей не заключали контрактов с мейджор-лейблами. Они полагаются на свои силы, во многом следуя панковской этике DIY («do-it-yourself»). Отголоски ска и панка, с которыми «Ногу Свело!» прорвались на московскую сцену в 1990-е, слышны и в «Unstable Equilibrium». Но в этом альбоме намешано еще много чего. Ощущение электронно-панковского балагана сильно контрастирует с суровым социально-ориентированным русскоязычным материалом «Ногу Свело!» последних лет.
Макс, художники не любят говорить о бизнесе, но все же интересно услышать историю этого альбома именно с точки зрения его существования на сегодняшнем рынке. Несмотря на то, что ты живешь в Нью-Йорке, англоязычные страны, в первую очередь США, — совершенно новый для вас рынок, и на нем есть давние игроки-лейблы, на нем есть «актуальный» саунд, есть свои лидеры, а у них — фанаты. Ты вообще думаешь о своей группе в этих категориях?
Я никогда не мог ответить на два ключевых вопроса: «Каков стиль нашей музыки?» и «Какова наша целевая аудитория?». Поэтому спрашивать меня, почему очередной альбом на английском языке, — гиблое дело. Он на английском, потому что я в Америке? Или я в Америке, потому что он на английском? Для меня язык всегда был музыкальным инструментом. И песня «Хару Мамбуру» — самое банальное и первое приходящее на ум тому подтверждение. Но ещё до того, как она появилась, на стыке 1980-х и 1990-х, мы записали альбом «Капризы манекенщиц», в котором пара песен на английском, а остальные — попытка его имитации. Его, кстати, выпустил на виниле не просто мейджор-лейбл, а единственный в тогдашнем совке лейбл «Русский Диск» (бывшая легендарная «Мелодия»). Интересно их спросить, в какой степени они руководствовались рыночными соображениями (смеется).
Сейчас, как и тогда, мы делаем исключительно то, что хотим. Однако это не означает, что нам наплевать на судьбу нашего альбома. Наоборот, мы делаем все возможное для того, чтобы он был услышан. Успехи пока скромные, но они есть — мы потихонечку начали мелькать в локальных медиа, причём не только в нашем штате.
Вот ты говоришь «лейблы»… Я и слово-то такое уже почти забыл. Наверное, они являются игроками на рынке, как и сиюминутные звёзды тик-тока. И первые «прочёсывают» интернет в поисках вторых. Но это не является специфической чертой американского или западного рынков. Так происходит во всём мире. Поэтому в данном смысле рынок для нас является не только не новым, а скорее утомительно старым и глобализированным, как сетевая fast-food-жрачка.
Если говорить о моей гавани Нью-Йорке — это весьма припи***утый город. Во всех смыслах. Одна из его удивительных и прекрасных черт — мультикультурность. Что такое «актуальный саунд», тем более здесь, в Нью-Йорке, и тем более сейчас, я уж точно, понятия не имею. Это, кстати, касается и актуального внешнего вида. Какие только чудища (в хорошем смысле) здесь не шастают. И каждый что-то своё мутит, свою «кашу варит», на чем-то своем заморачивается. Что-то нашёптывает, напевает, пританцовывает.
Я не сильно вовлечен в процессы, происходящие на музыкальной независимой рок-сцене Нью-Йорка. Но то, что я вижу, скорее, побуждает забыть про индустрию, нежели думать про неё, по крайней мере, в традиционном смысле. И мне от этого комфортно. Здесь музыканты действительно пытаются искать себя, а не делать то, что «правильно». В Москве такая малина закончилась в начале 2000-х. Уникальность из преимущества превратилась в недостаток — несоответствие стандарту. Можно ли было в таких условиях существовать? Да, но только какое-то время… за этим рано или поздно неминуемо последовала ментальная эвакуация. А вслед за ней и физическая. Я понимаю, что выгляжу нескромно, потому что автоматически причисляю себя к уникальным… ну и насрать! Зато я говорю, что думаю, и делаю, что хочу. Я вырвался из ватного болота не для того, чтобы следовать правилам, а для того, чтобы их устанавливать!
Макс, я слушаю ваш новый альбом и понимаю, что только первая песня «Zombie Land» — вполне ожидаемая для сегодняшнего репертуара «Ногу свело!», а уже «Trajectory» — это, с моей точки зрения, прорыв на вполне актуальную территорию, микс твоего «старого» вокального стиля и синтезаторной поп-музыки. «Scared Of Being Afraid» — это вообще рейв, чуть ли не хэппи-хардкор, где-то даже Little Big. То есть, 90-е.
По сути, ты описываешь типичную «ногусвеловскую» ситуацию — мультистиллистичность (помнишь, я говорил, что не могу определить наш стиль?). Твои слова про «Trajectory» — большой для меня комплимент. С одной стороны, с точки зрения функциональности и эксперимента — чем она отличается от «Хрустальной Вазы», написанной более 30 лет назад и вошедшей в тот самый альбом «Капризы манекенщиц»? С другой стороны — да, отличается. Наличием текста. «Trajectory» — песня о том, как люди всю жизнь пытаются найти путь друг к другу.
Вы вообще кому-то показывали эти песни, кроме своих подписчиков? Я имею в виду радиостанции, музыкальные медиа…
Да, разумеется, мы пытаемся показывать свою музыку. На нас сейчас работает publicist (пиарщик), который делает pitching (ну, типа, рассылает) нашего материала… В общем, по мере возможности, стараемся подходить к вопросу продвижения осознанно. Каков результат — скоро увидим. Причём не только в США, но и интернационально. Вчера появилось первое ревью в голландском издании «Moors Magazine». В общем, как я люблю говорить, шаг за шагом…
Кто создавал звук альбома? Сами? Или был какой-то «зарубежный специалист»?
Разумеется, ценность саундпродюсера определяется прежде всего такими параметрами, как талант и уровень квалификации. Но это ещё не всё. Очень важно, какая химия происходит между ним и артистом, насколько родным для саундпродюсера становится материал, с которым он работает. Сколько раз он готов засыпать и просыпаться с мыслью об этом альбоме и никаком другом?
Наша практика показала, что круче то, что сделано, что называется, своими руками. У меня нет опыта продюсирования других артистов. Ну и хрен бы с ним! Мои продюсерские решения могут быть далеко не идеальными. Но зато ты полностью застрахован от того, что из тебя «лепят» кого-то другого. Тем более у нас есть не только я, а целый коллектив. Я не особый фанат коллегиального подхода к творческому процессу на ранней его стадии, то есть когда всё только зарождается. Но в какой-то момент твоё детище должно перестать быть продуктом одного человека. И наши красавчики начинают приносить свою свежую кровь. Затем я опять на какое-то время остаюсь со всем этим наедине. А ближе к финальной стадии (к окончательному миксу) «свежие уши» и глубокое понимание материала нашими музыкантами снова в деле.
Честно говоря, начиная с периода COVID-19 я ещё ни разу не доверял никому производства наших песен. И одному богу известно, сколько времени и сил я сэкономил, не объясняя неоспоримое, не убеждая в очевидном, не выпрашивая принадлежащее мне по праву. Повторюсь, это не перфектно, но «от хвоста до носа» наше. Мне очень нравится твоё ироничное «зарубежный специалист». Но шутки шутками, а наши музыканты с их американскими ушами в той или иной степени выполняют эту функцию.
Уверен, что перед тобой стоял вопрос произношения. Ты давно живешь в США, но удалось ли тебе избавиться от акцента? Занимался ли ты этим специально? Или наплевал в стиле «у Бьорк вообще адский акцент, и ничего».
Вопрос с произношением весьма забавный. С одной стороны, я понимаю, что у меня есть акцент, и мне от него никогда не избавиться, по крайней мере окончательно. С другой, кого он сейчас волнует? И твой пример с Bjork (которая на рынке появилась, мягко говоря, не сейчас) — яркое тому подтверждение. Знаешь, много лет назад я очень серьезно напрягся на свою букву «р» в русском языке. В результате, начиная с какого-то момента, она звучит вполне вменяемо. Так и с моим акцентом — ребята помогают и корректируют меня, когда я записываю вокальные партии. Плюс, мы много общаемся. Разговариваем, разумеется, по-английски… за исключением тех моментов, когда я учу их материться по-русски. Это и есть мои занятия. И опять же (и это перекликается с вопросом о нашем позиционировании) мы не притворяемся, что мы чисто американский ансамбль. Мы — это мы. Такие, какие есть.
Песне «Наши юные смешные голоса» не меньше четверти века. Почему из своего русского репертуара для этого альбома вы выбрали именно ее? И изменилось ли к ней твое отношение за эти годы?
Не совсем так. Песня «The Final Day In Paradise» существует в русском варианте как «Последний день в раю», а «Infinite Highway» — как «5 километров». Просто они менее известные, чем «Наши юные смешные голоса». Но меня не удивляет, что ты обратил внимание именно на эту песню. Она для нас всегда была и остается особенной. Это частично является ответом на твой вопрос, изменилось ли к ней отношение. В смысле её исключительности — нет, не изменилось.
Но мы её переосмыслили музыкально. Причем на первый взгляд, в новой записи очень много элементов старой. И, если слушатель со мной согласится, то это наше достижение, а не промах. Текст этой песни на английском максимально близок к русскоязычному оригиналу. Но при этом он абсолютно не выглядит, как перевод. Главным подтверждением нашего особого отношения к «Голосам» является тот факт, что мы отважились на съемку нового видео. Само по себе это уже является смелым решением, принимая во внимание, насколько гениален клип, снятый четверть века назад Мишей Сигалом.
Но ещё более смелым является наше решение снять новое видео в Украине. «Наши юные смешные голоса» — песня о том, как тоталитарные лидеры и маньяки жонглируют человеческими жизнями и судьбами. В нынешней ситуации беспрецедентной российской агрессии в Украине (да и вообще бесконечных войн по всему миру) у песни появляется новый смысл, и она в теории может выполнить новую функцию — функцию привлечения внимания к тому, что творит на планете абсолютное зло. Снимая клип на развалинах, мы затрагиваем самые ранимые струны в гамме чувств большинства украинцев. Мы долго думали и сомневались… и в итоге пошли на этот риск.
Интересно было бы поговорить о твоей работе как сонграйтера для этого альбома. Я вот слушал песни «Guns And Knives», «Infinite Highway» (вот видишь, она, оказывается, не новая) и другие и думал о том, что твой подход к сочинению мелодии совсем не изменился. Он классный, но ведь он совершенно не американский, и ты даже не пытаешься зайти на их территорию, максимум — на территорию английского панка и ска. Или я ошибаюсь?
Мой подход к сочинению мелодий и не мог измениться. Я ведь не сонграйтер, пишущий музыку по заданному алгоритму. Говоря «пишу», я имею в виду то, что я, конечно, постоянно думаю, ищу и, что называется, совершаю внутреннюю работу. Но, проделывая эту работу, я ничего не создаю, а просто расчищаю путь тому, что приходит. Музыке надо дать прийти, ждать её и встретить, как подобает встречать дорогого гостя… Видишь, мы опять возвращаемся к вопросу стиля. На какую там территорию я захожу, а на какую не захожу? I don’t give a shit about it.
Интересно было бы узнать, что говорят об этом альбоме ваши американские друзья. Я, например, в восторге от песни «New Burpers», в том числе от того, как там взаимодействуют бас-гитара и губная гармошка. Ну, и конечно, от панковского беспредельного текста. Но насколько такие штуки считывают в Америке?
Эта песня — чисто «ногусвеловская» дурка. И то, что ты ей проникся — прекрасно!
У меня в свое время была идея видеоклипа на эту песню: абсолютно задр***нные менеджеры и клерки ссутся от стресса на улицах Нью-Йорка. Причём, формальной смысловой связи с названием песни нет. Чтобы читателю было понятно: «New Burpers», то есть, «новые рыгальщики» — это модификация слова «New Yorkers».
Возвращаясь к клипу — он, по моей задумке, должен быть сделан при помощи абсолютно галимого ИИ. То есть кринж, положенный на кринж. Для того чтобы такая песня стала популярной, наверное, нужен какой-то неожиданный TikTok-успех! Но такие вещи невозможно планировать и прогнозировать. Можно стрелять наугад. Но делать это только в том случае, если тебе по приколу. Это и есть «Ногу Свело!».
Рассказывая тебе про «Голоса», я был крайне серьёзен и ответственен в подборе слов. А сейчас несу чепуху… Основной нашей задачей было перевезти в США не только мою задницу, но и весь дух и историю «Ногу Свело!». И нам это удалось: тромбонист Мэт громче всех в городе рыгает, а гитарист Крис просит включить в программу песню «Новый диблопопс» (абсурдистский трек «Ногу Свело!» 1997 года. — Zima)… помимо того, что они — крутейшие музыканты, разумеется. Ты спрашиваешь, нравится ли альбом нашим американским друзьям? Да, многим заходит. Объективно, вопрос какой-то, пусть даже небольшой, но реальной популярности — это вопрос разумного подхода, времени и некоторого везения.
Твой образ в клипе «Unstable Equilibrium» среди прочего вызвал у меня еще и пушкинские ассоциации. Такой Пушкин в цилиндре, который никогда не был за рубежом, гуляет по Манхэттену.
Очень прикольная и весьма актуальная трактовка. Как минимум, потому что Пушкин, гуляющий по Нью-Йорку, — явление более реальное, чем Покровский, гуляющий по Москве… (смеется)
Ясно, что такой музыкант, как ты, не мог обойти в текстах политические темы. И в этом альбоме ты поешь не о России и Украине, а о том, что волнует людей в США и остальном мире. Было ли что-то, о чем ты запретил себе петь? То есть, условно: «Не называем в текстах тех или иных политиков или те или иные национальности». И вообще — насколько ты чувствуешь опасность тех или иных тем в мире, который мы привыкли называть «свободным»?
Это тема отдельного большого разговора, и как её раскрыть в рамках ответа на один вопрос, являющегося частью большого интервью, я не знаю. Приведу пример.
Наш бывший барабанщик отказался записывать «Vote For Me». Он не сказал напрямую, но я подозреваю, потому что в песне есть слова «I change the colour of my skin like a chameleon» («Я меняю цвет своей кожи, как хамелеон»). Это абсолютно уважительно по отношению ко всем цветам кожи. Здесь критикуются именно спекуляции разных деятелей, их попытки извлечь личную выгоду путем «жонглирования» этой деликатной темой. Но само словосочетание «color of skin», вне зависимости от контекста, в котором оно употреблено, вызвало у нашего коллеги ужас, и он слился. И не одна эта фраза. Песня начинается словами «I’m a multigender cyber entity» («Я — мультигендерная кибер-сущность»). Но это как раз пример обратного. Я это спеть не побоялся. Однако, дебаты в коллективе по поводу этого текста были нешуточные.
Ультралевое крыло было весьма озадачено. Одна из вариаций строки про цвет кожи звучала: «I change the colour of my skin from black to white and in between» («Я меняю цвет своей кожи с чёрного на белый и всё, что между»). И хотя этот вариант мне нравился меньше, мы его тоже обсуждали. Но тут упоминание чёрного-белого сыграло свою роль. Всё, досвидос! Других песен, тексты которых приходилось отстаивать, я не припомню. Но это не означает, что больше не было ситуаций, связанных с общественным мнением. Например, сейчас я трачу несметное количество времени на подготовку к концерту в Израиле. Трое из пятерых, выходящих на сцену (пять — это вместе со мной) отказываются туда ехать… Справедливости ради надо сказать, что коллектив без разногласий — вещь, практически нереальная. И здесь важно не столько их наличие или отсутствие, сколько умение их решать. И за это я коллективу благодарен… Но при этом протестовать против Трампа на улицы Нью-Йорка выхожу почему-то только я…
