Нас всё объединяет: как прошел показ фильма «Картины дружеских связей» в Лондоне

Название тут — половина сюжета: на экране группа тридцатилетних друзей из Москвы. Все они когда-то учились в театральном вузе, но успеха добился только Саша (Александр Паль), а в остальном их жизнь — немного забавная, немного печальная. Обычная, в общем, как у всех.

Таня проваливает пробы в «Сказку о мертвой царевне» (оказывается, мертвая царевна должна быть жизнерадостной, «как пионерка»). Рустам сам пытается поставить Джанни Родари, убрав слишком тяжелую тему тюрьмы: «ну зачем она там?». Пусть Чиполлино вместо этого будет влюблен в Вишенку. «С красными губами», — радостно подхватывает его напарник. Где-то в соседнем кадре Таня переживает, что ее губы окрасились от вина. 

Пока это смешное и легкое кино — и всю первую треть камерный зал лондонского Courthouse Hotel смеется, даже слегка удивленно. Никто не ожидал, что комедийная, гротескная составляющая будет такой сильной. И что потом — столь же тонко будет подана драматическая.

После финальных титров — и аплодисментов — к нам подключается режиссер фильма Соня Райзман. Она разговаривает со зрителями из своей московской квартиры, которая в фильме стала квартирой Маши, условно главной героини. Соня объясняет, что сидит ровно там же, где снята первая сцена — и это окончательно стирает грань между вымыслом и реальностью. 

Мы только что видели ее в роли Тани — там она была строгой, сухенькой, с «обиженным» (как выражается тот самый режиссер, искавший царевну-пионерку) лицом. Соня совсем на нее не похожа — и держится очень просто и уверенно. Встречу ведет ее коллега по цеху, режиссер и сценарист Василий Зоркий — он сидит тут же, в первом ряду, и передает по залу микрофон.

«Классное кино. И ужасно приятно его смотреть. И поплакать, и посмеяться», — говорит Зоркий. Зрители в зале с ним согласны — и более того, нам кажется, что и снято оно так же легко, чуть ли не сплошной импровизацией. Не в последнюю очередь потому, что «Картины дружеских связей» и правда сделаны компанией друзей: все актеры — Александр Паль, Евгений Цыганов, Мария Карпова, Руслан Братов и другие — работали в нем без гонорара и снимались в любимых барах, собственных квартирах, родных ГИТИСе и ВГИКе.

«Мы действительно много вместе работали, и учились, и делали этюды, спектакли, — объясняет Соня Райзман. — Снимали короткие метры, всякие задания в школах. Мы не оказались в ситуации, что еще вчера шлялись по дворам, а сегодня делаем кино. Наоборот, всё органично к этому пришло, ни у кого не было вопросов или удивлений. Процесс был достаточно горизонтальным, но в то же время с соблюдением всех субординаций, которые необходимы для того, чтобы создать картину. Но с этими людьми я бы повторила такой опыт — и не раз».

Вечером герои собираются в баре — а потом внезапно едут в свой родной вуз, к мастеру курса Олегу Игоревичу (Евгений Цыганов). Там они ставят «событие» — такое актерское задание, в котором нужно отыграть реакцию на новость, происшествие. Гоша придумывает свою сценку, а Саша и Маша — этюд на материале из жизни. Событие-то им придумывать не нужно, да и играть — тоже: наутро Саша навсегда уезжает из Москвы за границу.

Любит ли Маша Сашу, было ли у них что-то раньше — всё это мы можем только предполагать: умный, искусно построенный, как бы «подсмотренный» фильм ничего не объясняет. И недосказанность его во многом растет из поведения героев. Василий Зоркий подмечает, что они не могут поговорить напрямую и сделать серьезный шаг — та инфантильность, в которой часто упрекают поколение тридцатилетних: «Олегу Янковскому в «Полетах во сне и наяву» было тридцать семь лет, Олегу Далю в «Утиной охоте» — около того же, и они казались очень взрослыми людьми. Александру Палю тоже тридцать семь, и его героя взрослым не видишь, — говорит он. — Тебе не кажется, что нынешние тридцатилетние — поколение, которое никак не хочет вырасти по-настоящему?»

Подумав, Соня признает, что этот вопрос задается часто: «Я думаю, что это поколение хотело бы вырасти — но в момент, когда это можно было сделать, потерялся смысл. Скажем, вот спала вся шелуха, и ты можешь подумать о времени, когда соединишься с землёй, как о чём-то осмысленном. У нас этого момента не случилось. Герои фильма «Мне двадцать лет» были детьми во время войны, у них по сути и не было детства, у них не было момента, когда они были молодыми. А у нас нет момента взросления. Это не бунтарский инфантилизм, или нежелание взрослеть — это будто люди на паузу встали, и пауза никак не закончится».

Упомянутый «Мне двадцать лет» — оттепельный фильм, и сравнение с оттепельным кино шестидесятых звучит и в зале, и на неформальном обсуждении после показа в Лондоне. Как, скажем, «Любить» Михаила Калика (1968), «Картины дружеских связей», — это фильм о молодости, он нарочно черно-белый, и Москва в нем выглядит, пожалуй, чуть лучше, чем есть на самом деле. Парадокс в том, что искренний и интимный, «оттепельный» по настроению, он снят в совсем не-оттепельное время — и всё равно имеет успех.

«Мы смогли вообще пойти в прокат благодаря тому, что был фестиваль «Маяк», и этот фильм увидели. Судьба авторского кино зависит от того, как оно доберется до зрителя, до дистрибьюторов, до людей, которые потратят свои деньги на то, чтобы прокатать это кино. Ведь не факт, что они эти деньги вернут — хотя в нашем случае случилось чудо. И это хороший момент для будущих авторов, мы открываем некую дорогу. У фильма «Здесь был Юра» похожая успешная судьба — учитывая, что миллиарды собирают «Змеи Горыныч», «Чебурашка» и так далее», — говорит Соня.

Поколенческая ли это история? Многим тридцатилетним кажется, что да, — от общей неприкаянности до гэгов вроде «хороший тамада и конкурсы интересные». Но на показе «Зимы» — гости самого разного возраста. Одна из зрительниц задает вопрос: кому всё же адресованы «Картины дружеских связей»?

«В плане возраста — это от подростков, тридцатилетних, двадцатилетних людей — и дальше. Очень-очень сильно фильм попал в поколение моих родителей и старше. Может, тут какая-то обманочка сработала с черно-белой пленкой, я не знаю. Но много людей говорили, что почувствовали себя молодыми, вспомнили те же времена, когда они были полны надежд. Надежд у них больше нет — но они посмотрели фильм, и теперь, может быть, снова есть? Очень разноплановая публика. Наверное, черно-белый кадр – самый короткий путь к тому, чтобы почувствовать ностальгию по моменту. По крайней мере, для меня это так. И классно, что это ностальгия по-настоящему, которого как будто уже нет. Как будто у тебя его и не было, и никогда не будет. И эта простая мысль как-то развернула меня в сторону такого решения», — поясняет Соня. 

Единственные сцены, которые внезапно приобретают цвет — как раз воспоминания Маши о первом курсе. Репетиции с еще совсем юным Сашей, голос мастера за кадром, найденный под сценой котенок — все получает яркость, как время начала, нечто подлинное. Условно, время, когда мы говорим «мы». 

С возрастом «мы» превращается в формулу, которую автор этих строк когда-то услышала от собственного отца: «У нас когда-то были друзья». То есть люди с VHS-кассет и школьных альбомов наших родителей, которые куда-то исчезли. Горькая фраза, не правда ли? Находка последней сцены «Картин дружеских связей» как раз в том, что она буквально фиксирует момент перехода от «мы» к «у нас когда-то были друзья».

«Концовка, в которой Маша идет через железнодорожные пути на Дмитровке, была придумана одной из первых. Но когда мы снимали первую сцену с котом вот здесь, в этой квартире, я подумала: может быть снять финал, в котором она приходит и в куртке Саши ложится на эту кровать, где они утром лежали с котом? Будет лежать в его куртке, в своих сапогах — и титры. В итоге отказалась от этой идеи — нет, пусть она уйдет из кадра и всё», — рассказывает Райзман.

И отдельно хотелось бы узнать, каково Саше без них — на том конце полета и без теплой куртки. Впрочем, разве мы, лондонские зрители, не знаем?

Продолжая свой рассказ, Соня отмечает: «Каждый из героев — часть меня. Хотя, по сути, это документально вписанные ситуации с людей, которые их играют. Я себя нахожу абсолютно во всех — и думаю, что так с любым автором происходит. Но я так рада, что этот фильм доехал до вас, а вы доехали до него! Всё делалось с мыслями о вас и о нас, и о том, что нас еще объединяет». 

«Нас всё объединяет», — возражает Василий Зоркий. И — по крайней мере в этот вечер — с ним согласны все в зале.