Вадик Королев: «Ты прямо сейчас происходишь»

Спектакль «Салют» — это история любви двух людей на протяжении семи лет: о близости, боли, юморе, нежности, эмиграции, потере идентичности и попытке удержать настоящий контакт в мире, где всё время что-то рушится. Спектакль устроен на стыке драматического театра, концерта, DJ-сета и визуального перформанса: Вадик играет вместе с Вандой Конисевич, а музыку создает композитор и DJ Анастасия Наассан. Премьера постановки состоится 29 мая в Варшаве. Билеты можно приобрести по ссылке.

От редакции: будьте осторожны, в интервью встречается ненормативная лексика, но употребляется она исключительно нежно.

— Ты работаешь сразу в нескольких сферах искусства. Кем ты себя считаешь в первую очередь?

— В первую очередь — автором песен.

— Почему именно автором песен, а не поэтом?

— Это почти одно и то же. Но скорее автором песен, чем поэтом. Я не пишу как дышу, поэтому пишу я чаще сразу с мелодией.

— Как у тебя рождается песня: сначала текст, музыка или все вместе?

— Обычно текст приходит вместе с музыкой. Мозг работает довольно синхронно. Очень редко бывает, что сначала рождается мелодия, а потом на нее — текст. Но если первой была музыка, то именно она диктует и толкает слова. Понятно, что песня не обязательно появляется как нечто цельное. Она может только начать расти сегодня, а распуститься через месяц. Или наоборот: ты пишешь будто стихотворение, а потом прямо на прогулке с собакой понимаешь, что это песня, и у нее уже есть своя мелодия. И тогда важно не отложить, не упустить, а сразу попытаться ее разгадать. 

Хотя… Новые песни никому не нужны. В новом вообще мало необходимости. Часто людям нужно только старое, потому что нового они еще не знают. В этом и чудо: новая песня нужна только тебе. Никто не ждет новый альбом Пола Маккартни. Н**й он мне нужен? У него есть старые альбомы, которые можно любить. То есть новый альбом Пола Маккартни нужен только Полу Маккартни. Потом, наверное, он тоже становится старым и нужным (в смысле, не Пол, а альбом).

— А у тебя или у вашей группы новый материал тоже в какой-то момент становится любимым? Ты чувствуешь этот процесс?

— Да, всякий новый становится любимым неизбежно. Иначе ты мертвец — в творческом плане. Сложно представить, что ты настолько влюблен в какой-то один свой альбом, пять лет на нем сидишь и при этом сочиняешь что-то новое насильно. Ведь если ты так сочиняешь, оно становится искусственным, вымученным и никому в этой связи не нужным.

— Ты помнишь, как начал сочинять песни? Ты же вообще-то юрист по образованию.

— Да, но это никак не связано. Думаю, я начал очень рано. Первым, кстати, у меня как раз было стихотворение, а не песня. Оно звучало так: «Вьюга, ветер, пыль, я уже застыл». Рифмы не очень ровные, но мне было около пяти лет.

— Получается, сколько себя помнишь, ты занимаешься стихосложением?

— Так или иначе, да. Когда у меня свободная голова, это начинается. Я замечал, что визуалы — операторы или фотографы — совсем по-другому смотрят тебе в глаза и вообще на тебя. Они как будто сразу тебя фотографируют. Когда я попал в кино, мне было даже странно и чуть-чуть не по себе: мы только познакомились с оператором Даней Фомичевым, а он уже смотрел так, будто в голове сразу существует кадр.

У меня не совсем так. Я общался, например, с Верой Полозковой или с Ваней Нойзом и понимал, что они прямо здесь и сейчас могут взять и начать. Ваня поэтому особенно крут во фристайле: он прямо в моменте выдаст не менее талантливо, чем на альбомах, на которые он потратил время, собрал музыкантов и придумал аранжировки.

У меня это так не работает. В повседневной жизни я очень обыденный человек, и мне с этим окей. Я не хожу все время с поэтически заряженным аппаратом. Но в какой-то момент — хоп! — почему-то это включается, и начинают идти песни. Мне нравится, когда это происходит.

— Когда это стало твоей профессией? Ты сомневался, что музыка может ею стать?

— Нет, не сомневался. Мне сейчас за сорок, группе OQJAV — около 12 лет. До этого у меня тоже лет десять была группа. Не было выбора: заниматься мне музыкой или не заниматься. Это было неминуемо и неумолимо. Но до 30 лет музыка вообще не приносила дохода. При этом у меня не было сомнений, что заниматься этим правильно.

У меня юридическое образование, но в какой-то момент работать по специальности и продолжать заниматься музыкой стало… несоразмерно. Мне пришлось — и я рад, что так случилось — работать на очень простых работах, связанных с физическим трудом, чтобы у меня не появилась «борода взросления». Не в смысле мудрости, а в смысле взрослых людей. Короче, сорокалетних дол***бов.

— У тебя есть песни Вадика Королева и песни группы OQJAV. Как ты понимаешь, что это — для тебя, а это — для группы?

— Такого разделения нет. Просто я уехал один, а мои «одногруппники» остались в России. Сейчас почти все, что я пишу, я пишу в сторону Вадика Королева. А если так случится, что мы снова соединимся с группой, значит, соединимся, и я буду этому рад.

Раньше почти всё уходило в OQJAV, и сольная карьера меня не интересовала. Я вообще про синергию, взаимодействие. Но я уехал из России один [прим. — среди участников группы] и поэтому вынужденно взял в руки гитару и более-менее её освоил. Раньше я сочинял просто на диктофон: только вокальные партии, без гитары, как сейчас. 

Полтора года назад мы со Славой [прим. — Ярослав Тимофеев, группа OQJAV] придумали последний фортепианный альбом группы — «Заполночь». Там я уже понимал, что в основном пишу под гитару, и нужно придумать что-то совсем другое, другой подход.

Я открыл книжку своих стихов и попытался снова представить эту жизнь без гитары. Убрал ее и просто что-то напел — то, что пришло на ум. Так мы сочинили альбом. Это было классно. Хотя и в этом альбоме гитара уже чуть-чуть включается, я все равно беру ее в руки.

Изменения происходят, это нормально. Язык всё время чуть-чуть меняется. Наверное, в театре тоже так: язык сдвигается, потому что мы все друг на друга влияем. Каждая встреча, каждый новый материал. Ты вроде занимаешься тем же самым, а потом смотришь на песни 12-летней давности и понимаешь: в них нет противоречия с сегодняшним тобой, но сейчас ты написал бы это по-другому.

И прикольно, что из новой точки ты можешь даже себе когда-то позавидовать. Потому что ты не только обретаешь что-то новое, но и теряешь. Это нормальное гармоничное развитие. Мы меняемся с течением времени, но это не значит, что именно развиваемся. На развитие можно смотреть только с точки зрения диалектики: ты не успеваешь понять, ты х**ешь или пи**ешь.

— Это могло бы быть названием интервью: «Нельзя понять, ты х**ешь или пи**ешь». Вадик Королев». 

— Кстати, с февраля, с начала работы над нашим спектаклем «Салют», я стал материться гораздо больше. Такая легитимизация. Ты оказываешься в среде и понимаешь, что так точнее. Не то чтобы я раньше не матерился — конечно, матерился. Но сейчас мы иногда с мамой созваниваемся, и я могу что-то такое сказать, и она мне тоже чуть-чуть отвечает. И я думаю: «О, так можно было!». Это смешно.

— Что раньше вошло в твою жизнь — театр или кино?

— Если смотреть как на залетную профессию, то кино. Но это смотря как смотреть. В десятом классе мы ставили мюзикл Notre-Dame de Paris. У нас была не театральная школа и вообще не очень творческая, но хорошая, с французским уклоном. Поэтому мы поставили часть Notre-Dame de Paris еще до того, как его перевели на русский язык. Кто-то привез компакт-диски из Франции.

— Вы делали его на французском?

— Конечно, на французском. «Belle», «Le Temps des cathédrales», еще что-то. Тогда интернет уже более-менее появился, но в 1998-м или 1999-м в сети все равно не было такого количества информации, как сейчас. Я играл священника, Фролло. Тогда, наверное, и был театр. Но профессионально сначала было кино: «Город уснул», «Человек из Подольска», потом «Фрау». А театр более-менее появился уже в иммиграции.

До этого тот же Сеня Серзин, который снял «Человека из Подольска», позвал меня в свой спектакль «Красный крест». Я там пел в конце. Это было прикольно: даже когда ты только поешь в конце, ты со всеми делаешь «ручки», волнуешься вместе, попадаешь в атмосферу. И это, конечно, заразно. О, блин, какое-то таинство. Прикольно.

— Ты чувствуешь разницу между своим актерским существованием в театре или кино и музыкальным существованием? Или для тебя это одно и то же?

— Когда я делаю свое, я отчетливо понимаю, что делаю свое. А с актерской работой я еще нахожусь на пути, но уже двигаюсь к тому, чтобы понять: это одно и то же. Эта мысль где-то на горизонте есть. Я до нее еще не дошел, но осознаю, что только так и можно, туда нужно стремиться.

В театре или кино ты сталкиваешься не со своим материалом, а с чужим. И находишься не в своих, а в чужих руках — драматурга и режиссера. Если относиться к этому так, будто ты просто Пластилин Пластилинович, абсолютная единица, это, может быть, и классно. Но у меня изначально все началось не так. Я привык не «всё контролировать», но проявлять инициативу и понимать, что происходит прямо сейчас. В музыке так же. Если я не понимаю, что предлагают ребята, мы дискутируем, иногда спорим. Иногда может показаться, что я вредный, но я не вредный: я пытаюсь действительно понять, что мы делаем, и как мы это вместе видим. Если я чего-то не понимаю, я прошу объяснить, как это можно разглядеть.

— Мне кажется, хорошие актеры именно так и делают. Артист-исполнитель — это уже несовременная история.

— Да, просто хочется, чтобы всё было точно. И чтобы было твоё. Мы же все можем просто читать Ванину пьесу [прим. — Иван Вырыпаев]. Но спектакль решает несколько задач одновременно: не испортить, пронести текст точно, как олимпийский факел, и при этом не противоречить себе. Чтобы ты понимал, что происходит, и мог это присвоить.

Я еще окончательно к этому не пришел, я иду. И в «Салюте» это так. Я вижу, как мы развиваемся и идем друг к другу каждый день, даже через непростые репетиционные дни. В музыке то же самое. Если происходит х**вая репетиция, это значит, что мозг, скорее всего, все проработает за ночь, и на следующий день будет огромный скачок. Вечером кажется, что ты застрял на месте и всё плохо, а потом — тык-тык-тык: и становится понятно.

— Как в твоей жизни начался «Салют»?

— Мне написала Ванда [прим. — Ванда Конисевич, актриса]. Наверное, она лучше расскажет, но мне она написала: «Давай сделаем что-то, какой-то спектакль. Давай возьмем Ванину пьесу…». Я написал, что мы ноунеймы, это будет очень сложно продавать, и засомневался. Потом события развивались так: Ваня и Ванда об этом поговорили, а Ваня через какое-то время сказал: «Зачем брать уже поставленный материал? У меня кое-что для вас припасается». Даже еще не припасено, а припасается: роман был в процессе.

Короче, мы поговорили с Ваней и решили попробовать прыгнуть в «Салют». Я тогда очень обрадовался, потому что это совсем меняло дело. Тут уже не важно, ноунейм ты или не ноунейм: ты касаешься чего-то еще совсем нового, живого.

Надо отдать честь Ване: он сам озвучил, что мы прямо сейчас делаем это вместе. Да, пишет он, но он смотрит на нас, на наши реакции, на то, как это происходит. Литературное произведение рождалось у нас на глазах. Когда мы второй раз встретились уже по-нормальному, в Тель-Авиве, Ваня устроил читку в «Бабеле» [прим. — Книжный магазин и издательство.]. Тогда еще не было трех последних глав. И роман прямо при нас создавался. Это очень круто.

— У меня от этого было ощущение сериала: Ваня высылал главу за главой, никто не знал, чем всё закончится, и он сам не знал. Как ты с этим существовал?

— Я тогда был сильно ушатан другой работой и не очень подключился именно к этому сериалу. Я скорее ждал цельную версию. Думал: когда же мы уже прочтем что-то целиком? Когда мне скажут: вот эту версию уже можно читать? Я ждал именно этого.

— Помнишь свои первые впечатления от романа?

— Да. Я начал читать, и впечатления были салютные. Думаю, я собрал там впечатления, может быть, те, которые задумывал автор, а может быть, и нет. Я помню, как офигел от первой главы — или части, неважно. Потом пошел во вторую, и мне показалось: всё понял. А потом оказалось, что нет. Я как будто обманулся: сейчас автор расскажет про новую часть, а оказалось, что он всё равно остался в первой главе. По сути, весь роман так и остался в первой главе, в каком-то клавире. В общем, текст произвел очень сильное впечатление. Я даже не знаю, как это сказать.

— Если сказать в двух-трех фразах: о чем для тебя этот роман?

— В первую очередь это роман о касании и о контакте. И даже прежде всего о касании. У героев есть маленький монолог про то, что такое жить в настоящем контакте, но у меня это сформулировалось в слово «касание». Я понимаю, что наиболее точно существую, когда касаюсь чего-то. Когда у меня всё энергетически закрыто, и я ничего не касаюсь, я, по сути, провожу время зря. Быть в контакте — это ценно.

Перед репетициями мы занимаемся йогой. Я несколько дней назад понял, что мне надо пропустить. Потому что если пойду, это буду уже не я, а какой-то пионер. А тогда я понял, прямо почувствовал: всё, джетлаг прошел, утро, я просто выхожу и сам встаю на остановку. Стою, жду. Подъезжает автобус, и я сам переношу себя в автобус. Такой шаг. И это о**ительно. Потому что ты прямо сейчас происходишь. Это касание сейчас происходит. Когда оно происходит с другим человеком, это еще и контакт с тебе подобным. Мощно.

Да, роман в первую очередь про касание. Просто так водится, что мы часто можем добраться до себя через контакт с кем-то другим.

— Станиславский писал, что любовь — это хотеть касаться. А что такое любовь, Вадик?

— Я сегодня поздравлял друга с днем рождения цитатой: «Любовь — это бесконечное ожидание тебя» [прим. — цитата из романа «Салют»]. Мне кажется, автор очень точно это сформулировал. В этом есть горечь. И роман, в том числе, про это: любовь — это нехватка. Даже в словах Станиславского «хотеть касаться» есть нехватка. Хотеть касаться означает, что тебе недостает этого прикосновения.

Интересно, что мы говорим «в любви». Но когда ты в любви, ты прямо сейчас находишься в лишении, потому что лишен того, что тебе необходимо. Это противоречиво, но так и есть: ты в лишении, и при этом ты самый богатый человек. Наверное, это какая-то модель эспандера. В обычной жизни он не растянут, а тут ты его растягиваешь.

— В репетиционном процессе очень много музыки. Ты как музыкальный человек чувствуешь, что это правильно для такого текста? Как ты описал бы этот опыт?

— Я не ожидал, что музыкальное заполнение будет настолько плотным. Возможно, я даже не сталкивался с этим в таком виде. И точно не ожидал, что Настя [прим. — композитор и диджей Анастасия Наассан] — а я стал поклонником Насти — создаст такое количество аутентичных треков.

У меня было ожидание, что будут какие-то паттерны, темы: тут мы ностальгируем, тут радуемся, тут долбоибезируем, тут грустим по-настоящему, тут счастье. Я думал, что мы будем использовать музыку как паттерны: здесь давим на одно, здесь — на другое.

В итоге повторение музыки — очень редкий прием. В основном это бесконечное количество треков. Я надеюсь, что выйдет альбом. У меня там есть свои фавориты. Но главное — музыка очень на месте.

Это действительно немного диджей-сет. Даже непонятно, кто рассказчик. Как будто мы втроем находимся на сцене, и Настя — не меньше рассказчик, чем мы. А может быть, наоборот: это мы иллюстрируем текстом, губами и ртами то, что она хочет сказать, а не она нам помогает. Короче, это синергичное взаимодействие.

— Как артисту тебе эта музыка помогает?

— Да, безусловно. Но очень верно, что мы начали репетиции именно с разбора текста и работы с режиссеркой и актрисой. Потому что музыка оказывает такое сильное воздействие — и музыка вообще, и то, что делает Настя в частности, — что можно что-то замылить.

Важно, что сначала мы очень подробно отнеслись к тексту: проработали его, какие-то отрезки взяли, какие-то нет. Понятно, что не весь роман вошел в спектакль. Музыка настолько атмосферная, что, если бы мы начали с нее, могли бы пропустить какие-то важные вещи.

— У тебя уже был небольшой опыт зрительского взаимодействия с этим текстом, когда люди приходили и слушали его. Каким он был? И какого диалога со зрителем тебе хотелось бы на спектакле?

— Да ничего бы мне не хотелось от зрителя. Пусть люди делают что хотят. Что мне хотеть? Я занимаюсь своим, а кто придет — буду всем рад. Для меня это очень важный и личный текст. Я решаю в нем свои вопросы, задачи, у меня с собой какие-то разборки. А зритель может сам разобраться, это же круто. 

Премьера спектакля «Салют» по первому роману Ивана Вырыпаева пройдет 29 мая в Варшаве. Билеты на него можно приобрести по ссылке.