Почему дети советской элиты уехали жить за границу. Большая колонка Нины Хрущевой

Нью-Йорк. В июне у меня юбилей — 35 лет жизни в Америке, и вопрос про номенклатуру мне задают часто: сами из Кремля, а не патриоты; на родине жить не хотят. Мы, кстати, не из Кремля. Моего прадедушку Никиту Хрущева отправили на пенсию в 1964 году, а потом более 20 лет было запрещено упоминать его имя. Вообще точнее спросить: почему почти каждый, у кого появляется возможность — деньги, работа, связи или родственники, — в итоге уезжает или хотя бы устраивает часть жизни за границей.

Не секрет, что председатель Совета Федерации Валентина Матвиенко и ее сын Сергей владеют виллой в итальянском Пезаро с роскошным видом на Адриатику. Покойный московский мэр Юрий Лужков и его жена Елена Батурина облюбовали замок в австрийском Вельдене и старое английское поместье в Гэмпшире недалеко от Лондона. Дети и внуки Лужкова, Михаила Горбачева и Бориса Ельцина уезжали учиться и жить в Лондон и Берлин. Но это все уже с постсоветскими политическими ресурсами. У большинства советских людей денег не было, поэтому, перефразируя Льва Толстого, каждый уезжал по-своему. 

Причина отъезда не в номенклатуре, а в России — родине свойственна капризность политического курса. Сегодня «свобода лучше, чем несвобода», а завтра свобода становится преступлением. Дмитрий Медведев раньше щеголял в самых дорогих галстуках в Европе, а теперь, переодевшись в сталинский френч, угрожает «прекращением истории европейской цивилизации».

Даже Светлана Аллилуева когда-то выбрала эмиграцию. После отставки своего предшественника Леонид Брежнев ее ублажал, стараясь вернуть ее отца – Сталина – на пьедестал. В 1967 году она поехала в Индию на похороны гражданского мужа — индийского коммуниста Брагеша Синга — и в СССР уже не вернулась, променяв «коммунистический рай» на США. Так как в американском раю на славу и связи не проживешь, она написала и продала мемуары о советской жизни, таким образом заработав на американскую. 

В конце 1960-х ее книга «20 писем другу» разошлась миллионными тиражами. Читатель жаждал кремлевских тайн из первых рук. Но следующие книги Аллилуевой — рассказы об эмигрантской жизни «Только один год» и «Далекая музыка», история ее возвращения в СССР в 1984 году, — не повторили успеха. Даже брак с известным архитектором Уильямом Петерсом не сделал жизнь в Америке проще. Светлана переживала, что ее не читают, искала причины и подозревала завистников. В Америке одного имени мало — на фамилии карьеру не построишь.

Интерес к кремлевским сюжетам помог переехать в США и моему дяде — Сергею Хрущеву, правда при других обстоятельствах. Через 20 лет после событий с Аллилуевой Михаил Горбачев обещал свободу — слова, передвижения и личного выбора. 

Имя Хрущева больше не было под запретом, и интерес к оттепели как предвестницы перестройки был огромным — и в России, и в Америке. В Москву приехал Строуб Тэлбот — переводчик и редактор мемуаров бывшего первого секретаря. Эти мемуары когда-то тайно вывезли на Запад, и он занимался их публикацией в журнале «Лайф» в 1971 году.

Мы собрались у нас дома на Кутузовском проспекте. У старшей дочери Хрущевых Рады и Сергея отношения были сложными, и моя мама Юля — удочеренная внучка и для них одновременно сестра и племянница — часто становилась связующим звеном. Прабабушка Нина Петровна до самой смерти повторяла: «Пусть хотя бы у тебя почаще собираются, а то они как кошка с собакой».

Брат и сестра поссорились из-за того, что Сергей передал мемуары в Америку и объяснил это решением отца. Рада же знала: сам Хрущев не мог «передать что-то на Запад» — для него это было бы предательством.

Тэлбот приехал выяснить, нет ли еще каких-нибудь хрущевских материалов. Когда-то он сделал блестящую карьеру на первой публикации и теперь надеялся на новую сенсацию — неизвестные записи бывшего премьера. Но Сергей тоже понимал цену «сенсации». В 1988 году в серии «Библиотека “Огонек”» вышли отрывки из его воспоминаний «Пенсионер союзного значения».

Текст практически переписал Константин Смирнов. Сергей был профессиональным ракетчиком, а не писателем. Смирнов — тогда журналист «Огонька», а позже автор популярных телепрограмм — придал рассказу о жизни бывшего премьера темп и драматургию, и книга читалась легко.

Тогда же муж тети Рады, Алексей Аджубей — бывший главный редактор «Известий» и советник Хрущева — написал свои мемуары «Те десять лет». 

Вместе с Тэлботом в Москве появился Уильям Таубман  — профессор Амхерст-колледжа в Массачусетсе. Он собирал материалы для собственной биографии Хрущева. Желая быть полезным семье, чтобы та была полезна ему, он пообещал издать «Те десять лет» в Америке. Но Сергей не хотел оставаться в стороне и предложил американцу свою книгу.

«Советский» стиль Аджубея проигрывал живому тексту, который помог сделать Смирнов. Сергей рассказывал личные, «домашние» истории. Он был ближе всех к отцу в годы после отставки, именно он переправлял мемуары на Запад — и публике хотелось знать именно такие детали.

Американское издательство напечатало книгу Сергея под названием «Хрущев о Хрущеве». Дядя Алексей, когда-то легенда журналистики, тяжело переживал отказ. Отношения с Сергеем не улучшились, а восторг по поводу открытых границ с Америкой поубавился.

После писательского успеха дядю Сергея пригласили в Институт Ватсона — центр международных политических исследований при престижном Браунском университете.

Рада брата осуждала: Хрущев переезжает в США! 

Но кто же откажется от новой жизни в «стране возможностей»? До революции прадедушка сам собирался попытать счастья на шахтах в Пенсильвании. Здесь можно все начать с нуля: из инженера-ракетчика превратиться в профессора и писателя. Здесь знаменитые университеты, большие бизнесы, небоскребы, комфорт и Голливуд. Здесь решаются судьбы мира. Быть внутри «американской мечты» более увлекательно, чем смотреть на нее со стороны.

Сначала Сергей заключил контракт на несколько лет, но в итоге он провел в Брауне всю свою постсоветскую жизнь — с 1991 года до смерти в 2020-м.

Мой дядя написал много книг об отце и стал известным исследователем хрущевской эпохи — хотя иногда его объективность и точность ставились под сомнение. В отличие от дочери Сталина, Америкой он был доволен — пока не начались серьезные проблемы со здоровьем. После его смерти я говорила с его другом, жившим по соседству: тот считал, что это было самоубийство — Сергей выстрелил себе в голову, не выдержав того, как разрушалось тело. Вдова Валентина, последняя жена Сергея (они вместе приехали в США в 1991 году), настаивает, что он умер от перитонита; так указано и в полицейском протоколе.

У них был небольшой уютный дом в Крэнстоне — пригороде Провиденса, столицы штата Род-Айленд. Однажды я приехала к ним с американским сокурсником. Я тогда уже училась в аспирантуре Принстонского университета в штате Нью-Джерси. Мой друг был искренне удивлен: «Сын Хрущева живет в обычном доме среднего класса. В спальном городке — даже не в столице штата». 

Дом и правда был неприметно-бюргерским: резные фигурки гусей на белых деревянных ставнях; сзади — маленький садик с кустами гортензий и сирени, за которыми они заботливо ухаживали. При этом внутри многое напоминало о прежней, номенклатурной жизни: фотографии из советских времен, обложки журнала «Тайм» с Хрущевым в рамках, как картины. В кабинете лежал красный бухарский ковер — когда-то новый, он украшал детскую в Киеве. С 1938 по 1949 год Хрущев был там первым секретарем. В гостиной стояла светлая радиола из Скандинавии — подарок из последней поездки в 1964 году. Раньше она находилась в кабинете в Петрово-Дальнем, где семья жила после отставки.

Этот дом — со следами советского прошлого — был примером «нормальной» американской жизни. Любой может приехать и строить ее по своим способностям — даже если он сын первого секретаря ЦК КПСС. Не обязательно селиться во дворцах и виллах «по статусу». Сергей жил в доме, купленном на зарплату исследователя Института Ватсона.

С книгами Сергею повезло больше, чем Светлане. Может быть потому, что он писал об отце и о политике, а не о себе как она. Ни одна не стала таким же бестселлером, как «Хрущев о Хрущеве», но последующие работы — «Кризисы и ракеты» и трехтомная биография бывшего премьера (скорее «биографические мемуары») — считались важными текстами для понимания эпохи оттепели.

В 1994 году Браунский университет широко отмечал столетие Хрущева. Помимо историков были приглашены скульптор Эрнст Неизвестный — автор памятника на Новодевичьем кладбище, дипломат Олег Трояновский, знаменитые журналисты Макс Френкель (США) и Мишель Татю (Франция), пресс-секретарь Джона Кеннеди Пьер Сэлинджер и другие значимые гости.

После этой конференции Сергею продлили контракт уже без срока. Он впечатлил коллег: у него были контакты, он умел организовать мероприятия и в целом много сделал для изучения советской политики.

Тогда же Сергей громко объявил, что получил американский паспорт. Его адвокат — довольно комичный персонаж в золотых кольцах и цепях, словно из советских карикатур на капиталистов, — прочитал лекцию о том, как быстро удалось оформить гражданство сыну Хрущева (обычно после грин-карты нужно ждать еще минимум пять лет). «Америка победила в холодной войне, и Сергей — символ этой победы», — заявил он.

Зал аплодировал, а Сергей шутил: «Отец переворачивается в гробу». Рада морщилась: «Зачем делать из этого рекламу?» Моя мама ее успокаивала: «Сережка всегда делает, как считает нужным. Хочет быть гражданином Америки — пусть будет. На то она и “land of opportunity”».

В той России, которая началась при Горбачеве и продолжалась при Ельцине — и в целом держалась до «обнуления» сроков Владимира Путина в 2020 году, — жить там, где удобно, не считалось преступлением. Глобализм и космополитизм воспринимались как норма.

Чем, например, переехавшие в Америку принцессы из Японии и Таиланда, Мако Комуро и Уболратана Раяканья, или бельгийский принц Амедео, лучше или хуже советских наследников? В нормальном мире люди живут там, где хотят.

Пропагандист Владимир Соловьев, ругающий Европу, когда-то купил два особняка на фешенебельном североитальянском озере Комо. Большой семьей отдыхать дорого, а со своим домом — дешевле, объяснял он. Для большинства людей такие покупки недоступны, но интереснее другое. Если Европа «гниет» и вот-вот «загнется», то зачем вообще туда ездить — да еще недвижимость покупать? 

Русский человек в основе своей человек западный, во всяком случае культурно и социологически. Соловьев и Матвиенко могут надрывать горло патриотическими лозунгами, но это не отменяет всеобще-русского, и их собственного, тяготения к Западу.

Теперь о себе. Когда дядя Сережа уезжал в Америку, в Институт Ватсона, я уже жила в Принстоне: после объявленной Горбачевым свободы решила попытать удачу в аспирантуре где-нибудь за границей. Не зря же всю жизнь учила английский.

В Америке я бывала раньше — в 1990 году по приглашению Таубмана. Из тогдашней высокоинтеллектуальной Москвы Америка мне показалась пошловатой: Голливуд, поп-культура… 

«Наглая ты, Нинка», — сказала мама в ответ на мое «только в гости». Изысканные университеты в Европе мне была ближе — Сорбонна, Гейдельберг или Лейден. Но в Германии нужен был немецкий, а во Франции и Голландии обучение стоило денег. Валюты у советских людей как правило не было.

Тетя Рада отъезд в Европу поддержала – ее сына Алексея, талантливого биохимика, тогда пригласили на работу в Лондон, и она этим очень гордилась – но как с Сергеем, не одобряла трансплантации имени в США. К тому же, осталась горечь от американского отказа Аджубею.

Мне же Америка предложила бесплатное образование. Я поступила на литературный факультет почти во все главные университеты – Гарвард, Колумбию и Принстон. Принстон взял меня раньше срока на полную стипендию. 

Имя Хрущева этому везению безусловно помогло. Но на фамилии далеко не уедешь. К имени привыкнут и будут судить тебя по тому, что смог сделать. 

Поначалу крошечный Принстон не оправдал моих ожиданий об американской мечте. Невозможно радоваться встрече одного и того же человека двадцать раз в день. Хотя до Нью-Йорка оттуда было на поезде всего полтора часа, и в последние годы учебы я проводила там почти все свое время. В этом городе даже сидя на месте, чувствуешь себя участником большой жизни – он беспрерывно движется вокруг тебя. 

Мне снова повезло. В начале 2000-х Нью-Йоркский университет социальных исследований — Новая школа (New School) — запускал прогрессивную программу по международным отношениям, связанную с влиянием культуры на политику. Я уже занималась и тем и другим – писала книгу о политических романах Владимира Набокова – и так оказалась среди участников формирования нового подхода. 

Когда-то я с презрением относилась к массовой культуре, а теперь за 25 лет в Новой школе мне удалось выстроить целое направление с ней связанное: мы изучаем отношения между политикой и постправдой, пропагандой, кино и многим другим. Эти темы люди обсуждают дома за ужином, а мы разбираем на занятиях. Что может быть увлекательнее.

Мой университет — в нижнем Манхэттене, в самом живом районе, downtown. Я живу рядом на шумной 14 улице — на стыке Ист-Виллидж и Граммерси, недалеко от мест, где в начале прошлого века О. Генри находил сюжеты в ежедневных историях своих соседей.

Мама называла эту нефешенебельную улицу «народной». Приезжая ко мне все эти годы, она с ностальгией вспоминала Принстон. В Ист-Виллидж деревьев немного, а Принстон — спокойный, зеленый, размеренный. Весной там одновременно цветет столько всего, что многие страдают нещадной аллергии – проходя под магнолиями чихают и трут слезящиеся глаза.

Интеллектуальные разговоры с принстонскими профессорами и писателями напоминали маме прогулки по Переделкино, где у нас была дача. Там писатели гуляли по улице Серафимовича, присаживались на зеленую скамейку у дома творчества и обсуждали все – от сплетен до философии. А здесь, на главной улице Насау, можно было встретить Тони Моррисон или Джона Макфи, зайти в кафе и поговорить о литературе.

Про Нью-Йорк мама цитировала прадедушку. Вернувшись из поездки в Америку в 1959 году, он поехал в Лужники выступать перед москвичами. Рассказав про «мир чистогана и общество потребления», про то, что в стране «проклятого капитализма» рабочему живется хуже, чем в СССР, он неожиданно оторвался от текста, оглядел трибуны и выдохнул: «Должен вам сказать, товарищи, Нью-Йорк — ужасный город. Если вы видели один небоскреб, вы видели их все».

Я люблю родную Москву. Я вообще люблю города, особенно большие. Дайте мне кофейню с двойным эспрессо — и я готова задержаться там надолго. Но Манхэттен — это навсегда. Я не хочу когда-нибудь сказать: «Раньше я жила в Нью-Йорке».