Загрузка ...
Получилось что-то вроде коллективного объяснения в любви, фотографического приношения женщине, которая, как никто, умела вдохновлять, возбуждать, сводить с ума. И каждый кадр как неопровержимая улика массового помешательства под названием «мэрилиномания».
Причем ей были подвержены не только безусые юнцы, смиренно караулившие своего кумира в любую погоду (на выставке впервые представлена целая коллекция Monroe 6 — фото ее молоденьких поклонников), но и взрослые, прожженные, матерые дядьки, прошедшие огонь Второй мировой войны, повидавшие разное, но с ней они превращались совсем в ручных и послушных, готовых на все ради радостного сияния ее глаз и победительной улыбки.
В какой-то момент мужское обожание и аура вожделения стали действовать Мэрилин на нервы, и она захотела переключиться на женщин. Точнее, женщину, начинающего фотографа еврейско-украинского происхождения Еву Арнольд.
В журнале Life она случайно увидела ее фотографии Марлен Дитрих. Очень честные, без капли ретуши. Пятьдесят два года как есть, предъявленные миру со всеми морщинками, предательской шеей, пожилыми руками. Удивительно, как Марлен, великий профессионал и неподкупный перфекционист по части любой фото- и киносъемки, разрешила это опубликовать!
Думаю, по той же причине, по которой увидев ее снимки, Мэрилин бросилась искать телефон автора. Жизнь! В фотографиях Арнольд была как раз та незагримированная подлинность, та теплота случайного прикосновения и какой-то чисто женской, почти сестринской солидарности, которую не знала мировая фотография, где традиционно доминировали мужчины. Это был взгляд женщины. Принципиальный, приметливый и одновременно сострадательный. Всю жизнь Мэрилин мечтала о близкой подруге, кому можно было бы доверить свои тайны, страхи и женские секретики, перед кем не опасно было бы ходить в неглиже, жаловаться на этих «козлов» или рассуждать об атомной бомбе.
Одна из эпохальных фотографий Евы Арнольд, где Мэрилин сидит на детской площадке и читает «Улисса» Джойса. Потом эту фотографию радостно взяли себе в оборот американские книжные сети. Продажи «Улисса» поползли резко вверх. Всем захотелось знать, чем зачитывается секс-символ мирового экрана.
На самом деле Мэрилин с томом Джойса в детской песочнице — гениальный образ Америки 1950-х годов. Американская невинность, самозабвенно и целеустремленно постигающая интеллектуальные откровения Старого Света. Отсюда уже было рукой подать и до эпохального союза с классиком американской литературы Артуром Миллером. Несчастный брак, начавшийся с автокатастрофы и гибели журналистки Paris Match (в поисках «эксклюзива» она вместе с фотографом преследовали машину Миллера по проселочной дороге и на дикой скорости врезались в дерево). Остались фото, где Мэрилин в блузке, забрызганной кровью, дает вместе с Миллером импровизированную пресс-конференцию. Как всегда у нее все переплетено в один нерасторжимый узел — кровь, любовь, безумие, слава, смерть. И еще этот ее взгляд снизу вверх, словно бы умоляющий: «Я же ни в чем не виновата…».
Ева Арнольд была рядом. Тихая, незаметная, молчаливая, с этой своей старомодной прической, какую раньше носили учительницы младших классов. С камерой, которую она не выпускала из натруженных рук, чтобы запечатлеть свою богиню в бигудях и домашнем халате. Об их творческой и человеческой дружбе недавно вышла книга под названием «When we were brilliant» («Когда мы блистали»). Я успел пообщаться с автором Линн Куллен, знатоком фотографии и биографом Мэрилин, попытавшейся разгадать природу ее отношений с Арнольд и объяснить, как стало возможно, что фотограф, сделавшая своим принципом беспощадную правду, лучше других поняла главную заложницу глянца и гламура?
Символично, что на последнем фильме с участием Мэрилин «Неприкаянные» по сценарию Миллера, были аккредитованы сразу три выдающихся фотографа — Картье-Брессон, Ева Арнольд и Инга Морат. Там, в пустыне Невады, где на солнце плавились их фотоаппараты, они снимали по очереди, боясь упустить хотя бы один миг внеэкранного существования Мэрилин. Будто уже тогда все трое знали, что кино в ее жизни больше не будет. Да и самой жизни-то осталось, что называется, на «два понедельника».
Брессон во всеоружии своего утонченного психологизма запечатлеет ускользающую, угасающую красоту Мэрилин.
Арнольд с жалостью и любовью вглядится в ее несчастные, заплаканные глаза, но постарается не выдавать подругу.
А Инга Морат бесстрастно предскажет скорое крушение брака Миллера и Монро. Не она будет этому причиной. Но именно ей суждено будет уже очень скоро стать третьей миссис Миллер.
Фотография разводит и сводит, разоблачает и скрывает. Но только она одна способна подарить нам бессмертие. И сохранить что-то еще, что так трудно поддается словам.
«На станции унылой кто-то вдруг кивнул кому-то. Легкое движение — и кажется, обласкан ты, как друг. Рождение взгляда. В чем его значение…».
Чтобы запечатлеть Мэрилин, надо быть, по меньшей мере, Рильке.
