Загрузка ...
Мэри Кэссетт называют «американкой среди французских импрессионистов», что слишком просто и слишком быстро превращает её биографию в приложение к чужой истории. Кэссетт и вправду была, как она сама говорила, «американкой до мозга костей», но почти шесть десятилетий прожила во Франции, участвовала в выставках импрессионистов, дружила с Дега и сумела построить в Париже собственную карьеру, что даже в свободной Франции требовало не просто таланта, но упорства и даже упрямства.
Кэссетт родилась в Пенсильвании, в богатой американской семье с давними французскими корнями. В детстве она впервые приехала в Европу, увидела Париж и решила, что Америка не должна быть пределом её художественных амбиций. В 1855 году семья вернулась в США, а в 1865-м Кэссетт снова отправилась за океан. Она вернулась в Париж. В Школу изящных искусств женщин не принимали, поэтому приходилось искать обходные пути: частные уроки, музеи, учёба в музеях у старых мастеров. Она много копировала и работала в Лувре, ездила по Европе, изучая живопись в Парме, Мадриде и Антверпене.
Париж, однако, довольно быстро начал её раздражать. В письмах Кэссетт описывала художественную среду столицы как «тяжёлую и мелочную». Официальная живопись казалась ей слишком гладкой, академические правила — слишком тесными. Ей хотелось работать самостоятельно, а не ждать, пока кто-нибудь разрешит ей стать художницей. Но для этого прежде всего надо было стать «своей».
В 1878 году отец, устав от её любви к искусству, потребовал, чтобы дочь сама оплачивала мастерскую и расходы на работу. Кэссетт приняла условие. У неё появилась собственная студия, и она начала жить как профессиональная художница. «Я независима! Я могу жить одна и люблю работать», — говорила она. Независимость в её случае была не столько эстетическим, сколько бухгалтерским вызовом мужскому миру старших.
В 1874 году группа художников, с гордостью объявивших себя «отверженными», решила выставляться вне официального Салона. Кэссетт присоединилась к ним не сразу. Сначала она добивалась признания в Салоне, где выставлялась с 1872 по 1876 год. В 1876 году Кэссетт познакомилась с Эдгаром Дега. В 1877-м, по его приглашению, она согласилась участвовать в выставке импрессионистов, а в 1879 году впервые выставилась вместе с ними — как независимая с независимыми. Всего она участвовала в четырёх из восьми выставок группы.
Дега был одним из самых близких её друзей и одновременно одним из тех художников, с которыми её особенно легко сравнивать. Но отношения между ними не были отношениями учителя и ученицы. Говорят, что Дега, увидев одну из её картин, сказал: «Вот кто чувствует так же, как я». Это «так же» вовсе не означало «так, как Дега». Кэссетт довольно быстро нашла собственную территорию.
Кэссетт чаще всего вспоминают по картинам матерей с детьми. На первый взгляд трудно придумать сюжет менее независимый. Мать, ребёнок, домашняя жизнь — всё то, что искусство XIX века охотно отводило женщине как её естественную территорию. Кэссетт превращает эту территорию в свою территорию охоты. Картины на тему «мать и ребёнок» хорошо продаются. Рынок, в отличие от академий, не особенно интересуется тем, кто имеет право быть художником. Ему нужен умелый, мастеровой портретист, даже если это портретистка. Тот или та, кто умеет изображать милых детей и достойных дам, без работы не останется. На выставке есть одна из её ранних профессиональных работ — портрет матери, написанный во время их путешествия по Нидерландам. Мать Кэссетт отказалась нанимать для дочери натурщиков и позировала сама. Хороший лайфхак для родителей художников.
В 1890-е годы Кэссетт купила замок Бофрен в департаменте Уаза, окружённый большим парком, и проводила там летние месяцы. Она не только писала, но и помогала коллегам-мужчинам. Художница постепенно превратилась ещё и в консультанта американских коллекционеров. Она советовала, что покупать во Франции, знакомила их с импрессионистами, помогала создавать коллекции. Именно Кэссетт убедила свою подругу Луизин Хэвемейер приобрести работу Дега. Таким образом, Кэссетт не только писала картины. Она помогала создавать рынок, на котором эти картины будут жить. Вслед за исчезнувшей Россией Америка стала главным направлением для французского искусства.
На выставке в Орсе представлены многие известные работы Кэссетт: «Девушка в саду», «Чай», «Мать с ребёнком на руках» и жадно всеми осматриваемая «Маленькая девочка в синем кресле» из Национальной галереи искусства в Вашингтоне. Многие из этих работ подействовали на Америку как прививка нового франко-американского стиля.
Когда пишут о Кэссетт, стандартно говорят о «безмятежности» её взгляда. И с этим не поспоришь: в сюжетах и манере живописи Кэссетт действительно ноль мятежного. Это можно, конечно, объяснить положением женщины, причём вдвойне сложным положением женщины в высшем и довольно ханжеском обществе. И, конечно, у нашей героини на полотнах не вакхические оргии, а чинное чтение в саду, не абсент в рюмке, а чай в чашке. Но невозможно не поразиться не просто чинному, а преисполненному лютого безразличия, потусторонней скуки выражению лиц её моделей. Вся эта изображаемая Кэссетт «женская жизнь» — купание детей, чаепития, чтение художественной литературы, созерцание природы с лодки или садовой скамейки — никак не развлекает её героинь, а скорее погружает их в странное оцепенение тоски.
Они немного оживляются разве что в театральной ложе, где и в позах появляется интерес, и в живописи — вызов. Но это случается редко. Иногда, как, например, в картине «Женщина и девочка, правящие лошадьми» (1881), в сюжете даже можно прозреть феминистский смысл: две женщины держат поводья и везут господина в цилиндре, который даже не смотрит на дорогу. Но все персонажи на удивление напоминают кукол. Если это бунт, то бунт с брезгливым и скучающим выражением лица.
Правда, на то и большая выставка, чтобы увидеть на ней не только вещи, давно ставшие фирменным стилем Кэссетт. Есть и менее известные её работы, созданные с необычной целью или в непривычной технике. В самом начале экспозиции — небольшая живописная копия картины Франса Хальса «Офицеры и сержанты городской стражи Святого Адриана». Она сделана с таким весёлым апломбом, которому позавидует Пикассо, разбиравший Веласкеса. И далее всякий раз, когда многословное масло сменяется более лаконичной пастелью, когда живопись уступает место графике, Кэссетт становится интереснее. Появляется характер, пусть даже немного карикатурный, и картина оживает. Выдающиеся работы в духе цветной японской гравюры, чёрно-белые офорты — вот где открывается другая Кэссетт, менее предсказуемая и куда менее усыпляющая.
Известно немало её фотопортретов, в том числе снимок в кресле, единственный, на котором она согласилась позировать фотографу как портретисту. Но на выставке есть и её портрет работы старшего друга, Эдгара Дега, — «Молодая женщина завязывает ленты своей шляпы». Молодая женщина тоже пребывает в каком-то оцепенении: то ли хватается за голову, то ли поправляет шляпку, то ли вглядывается в мир, который отражается в ней, словно в невидимом зеркале. И им обоим не по себе.
