Загрузка ...
Вначале был нос. Огромный, несообразный, несоразмерный ее детскому лицу. Непонятно, что с ним было делать, как дальше жить? В каждом зеркале Марина видела только его. И каждое зеркало было как оскорбление, как напоминание о ее уродстве.
— Мама, я не смогу жить с этим носом, — молила Марина. — Умоляю, давай пойдем к пластическому хирургу.
У Даницы Абрамович, бывшей партизанки, героини войны, не было привычки вести долгие душеспасительные разговоры с дочерью. Она действовала сразу и без предупреждения. На все один ответ: прямо наотмашь по щекам. Раз, два, три… Рука у Даницы тяжелая.
— И чтоб я больше этого не слышала. Понятно?
Партизанская дочь
Мама ненавидела слезы и жалобы. Любую боль и наказание полагалось сносить тихо, молча, покорно. Никаких стенаний. Так Марина была приучена с детства. Сегодня она считает, что мать, сама того не ведая, готовила ее к будущей судьбе и к тем испытаниям, которые выпали ей на долю. Была бы она чуть мягче, ничего бы не вышло. И все знаменитые перформансы Марины Абрамович, которые потом потрясали мир, всегда были про мучения плоти. Испытания на прочность. Попытка приучить себя и зрителей к боли, к зрелищу физических и духовных страданий. Потому что жизнь — это и есть боль. С первого крика и до последнего вздоха. Марина рано это усвоила. И в этом, как она считает, заслуга ее родителей.
— У меня было ужасное детство. Нельзя сказать, что я ощущала себя нелюбимым ребенком. Поскольку и отец, и мама были героями войны, то у меня было несравнимо больше возможностей, чем у многих моих ровесников в тогдашней Югославии Иосипа Броз Тито. Своя отдельная комната, престижная школа, мне дополнительно наняли педагогов по английскому и рисованию. Обо мне заботились. Я никогда не голодала. Но почему все было так безрадостно? Почему я чувствовала себя такой несчастной? Особенно когда шла по улицам Белграда в своих тяжелых ботинках, подбитых железными набойками, которые были слышны за два квартала. О легких туфельках на каблуках-шпильках я даже не смела мечтать. И эти вечные капы во рту, якобы для исправления прикуса. Чулки в резинку – их носили только бедные старушки. Первые нейлоновые чулки мне подарил отец, а мать устроила страшный скандал и отняла их у меня. Считала, что это разврат. Сколько помню их вместе с отцом, они все время ссорились. У каждого под подушкой было по револьверу. Они же были партизаны-подпольщики. Во время войны взрывали немецкие поезда. Отец участвовал в рукопашных боях. Мама на себе вытащила из-под огня 45 раненых. За что имела медаль Славы, высшую награду Югославии. Но иногда мне казалось, что в припадке ярости мои родители готовы пристрелить друг друга. Теперь я понимаю, что мама не могла простить отцу его измен. А изменял он ей постоянно и даже не очень-то это скрывал. Не могу забыть день 20-летия их свадьбы. Какие-то фальшивые тосты, формальные поцелуи… Когда гости ушли, мы стали с папой собирать грязную посуду. Нечаянно он обронил один хрустальный бокал. Мама увидела это и подняла обычный свой крик, не считаясь ни с юбилейной датой, ни с ничтожностью повода. Подумаешь, бокал! Понятно, что в этот крик она вкладывала всю свою многолетнюю обиду. И тогда отец, не говоря ни слова, глядя ей в глаза, стал швырять на пол один бокал за другим. И пока не разбил все, не мог остановиться. Мы стояли все трое посреди этого битого хрусталя и понимали, что наша жизнь – несчастная семейная жизнь – превращается сейчас в осколки. «Больше я не буду слушать твой крик», — с этими словами отец вышел с кухни, хлопнул входной дверью и… не вернулся.
Первый перфоманс
Даже сейчас, когда Марина рассказывает о расставании своих родителей, она будто режиссирует очередной перфоманс. Ты видишь эти 12 хрустальных бокалов, разбитых вдребезги, слышишь хруст под подошвами уходящего отца, звук хлопнувшей двери. Эти раны никогда не заживут и потом будут отзываться тоскливой болью всю ее жизнь, становясь новыми выставками, перформансами, документальными фильмами.
Детство и ранняя юность Марины пришлись на правление маршала Иосипа Броз Тито. Сегодня для нее все, что связано со страной ее детства, что-то вроде таинственной пещеры памяти, куда она спускается каждый раз, чтобы отыскать для себя новые сюжеты и темы. Она не боится самых темных закоулков, самых бездонных провалов, куда и заглянуть-то страшно. Но Марина ничего не боится. Она унаследовала от своих героических родителей абсолютное бесстрашие и какую-то невероятную, не поддающуюся объяснениям выносливость.
За более чем полвека в искусстве она и резала свое тело, и кромсала его ножом, морила голодом, истязала себя тасканием неподъемных тяжестей и жизнью в джунглях. Кажется, что она поставила перед собой цель – доказать миру, что женщина в состоянии выдержать все. Наверняка тут сработала и установка Дарницы Абрамович, которая хотела с самого начала, чтобы ее дочь выросла сильной, стойкой женщиной, которую невозможно ранить и которая не будет так страдать из-за любви, как страдала она.
А вот с носом получилось все ужасно и нелепо. Марина решила, что сломает его себе сама, поставив мать перед необходимостью срочной пластической операции. Она уже знала, какой ей нужен нос! Конечно, как у Брижит Бардо, самой красивой женщины планеты. Она даже предусмотрительно запаслась ее фотографиями, на то случай, если врач будет спрашивать, какой вы хотите себе нос. Оставалось дело за малым… Марина рассчитала так, что ей надо упасть лицом на спинку родительской кровати, где имелись острые навершия. На одно из них она и попыталась спикировать, но в последний момент промахнулась. Только сильно ободрала щеку.
На шум и грохот от падения прибежала мама. Увидела Марину в крови и, мгновенно оценив коварный замысел дочери, жутко рассвирепела. Влепила ей еще одну пощечину и удалилась, сердито топча каблуками черно-белые фотографии Брижит Бардо, рассыпанные на ковре.
«Можно считать, что это был мой первый перформанс», — с грустной улыбкой признается Марина.
Балканские похороны
Как ни странно, она любила мать. Любила свою Югославию – страну, которой больше нет ни на одной географической карте мира. Любила своего вождя, маршала Иосипа Броз Тита, стареющего, загорелого плейбоя в окружении разных мировых красавиц, вроде Софии Лорен и Джины Лоллобриджиды. Он любил их развлекать на своей президентской яхте.
Марина никогда не думала, что с его смертью все это социалистическое великолепие, державшееся на балканской предприимчивости и обаянии, в считанные годы рухнет, обернувшись кровавой мясорубкой междоусобной войны и неисчислимыми страданиями.
Но в день похорон Тито она вместе со своей голландской подругой тоже сербского происхождения облачилась в черное, приготовили традиционную сербскую еду и впервые за много времени включили телевизор. Они пили ракию, ели чевапчичи, пьянели и плакали, глядя на гигантскую похоронную процессию. Словно предчувствовали тогда, что это не только прощание с престарелым маршалом, но и со страной, где они родились, которую считали своей родиной, где продолжали жить их близкие. Больше всего Марине запомнились крестьянки в черном, которые разрывали на себе платья, так что грудь вываливалась наружу. Они били себя в грудь и исступленно кричали: «Почему? Почему ты забрал его? Почему ты не забрал меня? Почему не меня?».
Много позднее из этого тягостного и долгого прощания, из ощущения неотвратимости катастрофы возникнет знаменитый перформанс «Балканское барокко», который Марина сочинит специально для Венецианского биеннале в 2001 году.
— На самом деле понять балканский образ мышления вы можете, если только сами оттуда или провели там много времени. Понять умом невозможно — эти турбулентные эмоции сумасшедшие, они подобны вулкану. На нашей планете всегда где-то идет война, и мне хотелось создать универсальный образ войны, которая может случиться где угодно.
В «Балканском Барокко» Марина сидела на полу непроветриваемого подвала. Вокруг нее простиралась огромная свалка из костей. Были там и чистые кости, но были и с кровью, мясом, хрящами. Какие-то из них начинали гнить. Смрад стоял удушающий. Публика долго не выдерживала, уходила, потом возвращалась. А Марина, как приговоренная, по семь часов в день скребла эти кости, рыдая и распевая югославские песни времен своего детства. Одновременно на мониторе шла лекция. Там Марина уже в образе ученой дамы в халате, медицинской шапочке и при очках читала лекцию об анатомии крыс, у которых постоянно растут зубы. Им поэтому постоянно надо что-то жевать или грызть, иначе их зубы вырастут такими большими, что могут их задушить.
Закончив лекцию, она смотрела вызывающе и соблазнительно в камеру, медленно как во время стриптиза снимала с себя свой врачебный наряд, оставшись в одной черной комбинации. А потом долго танцевала сексуальный танец под разухабистую сербскую музыку, которую обычно исполняют в кабаках и питейных заведениях самого низкого пошиба. В этом и заключалась тайная суть «Балканского барокко»: кошмар кровавой бойни, отвратительная «крысиная» история, унылый, безрадостный секс, чувство омерзения. Все вперемежку, всего много. Барокко!
За этот перформанс Марина Абрамович получила главный приз Венецианской биеннале «Золотого Льва» как лучший художник. Тогда на церемонии вручения она сказала: «Мне интересно только то искусство, которое меняет идеологию общества… Искусство, которое лишь воспроизводит эстетические ценности, неполноценно».
На Великой Китайской стене
На самом деле к этой идее она пришла не сама. 12 лет с ней рядом был ее партнер, соратник, талантливый художник-концептуалист, фотограф Улай. Его настоящее имя Франк Уве Лайсилен. Дитя войны и послевоенной разрухи, житель богемных лофтов Амстердама, волк-одиночка во все оружии своей неотразимой худощавой красоты и навороченного фотоаппарата. Какое-то время он даже служил в компании Polaroid, вовлекая в свои смелые эксперименты как случайных прохожих, так и артистическую молодежь. Отказать Улаю было нельзя ни в чем. Свободный, стильный, похожий на манекенщика, он буквально излучал секс и при этом холодное сияние ума. Какой контраст с внутренне зажатой, мрачной, неуверенной в себе Мариной! Но они сошлись. Противоположности часто притягиваются друг к другу. Не говоря о мистических совпадениях — оба родились в один день 30 ноября. Оба почему-то ненавидели свои дни рождения. Оба были одержимы творчеством. Они даже сны видели одинаковые.
Улай где-то раздобыл снимок скелетов сиамских близнецов, и всем его демонстрировал, говоря: «Это мы с Мариной». Их действительно какое-то время их страшно занимала идея «коллективного существа». Они во всем совпадали. И в нежелании обзавестись постоянным местом жительства: вместо дома — маленький фургончик, в котором они колесили по всей Европе. И в страхе повториться — каждый перформанс мог состояться только один раз и больше никогда. И в жажде постоянно нарушать границы в творчестве, в жизни, в сексе. Энергию они обретали в постоянном движении или в ощущении смертельной опасности.
Например, знаменитый перформанс «Энергия покоя\Остаточная энергия» (1980), длившийся четыре минуты, когда Марина держала в своих руках лук, а Улай целился стрелой прямо ей в сердце. Одно неверное движение, и она могла бы погибнуть. При этом датчики, подключенные к партнерам, отслеживали их пульс и учащенное сердцебиение. Идея перформанса – абсолютное доверие партнеров поверх всех барьеров, страхов и границ.
В YouTube можно найти и их гениальные «Отношения в пространстве», где они, абсолютно обнаженные, бегут навстречу друг другу, сталкиваются, теряют равновесие, падают, бегут дальше. И короткие, как хлопки, удары тел друг о друга. Столкновения, отталкивания, притяжения, расставания… И эта ранящая, беззащитная нагота современных Адама и Евы, навеки изгнанных из своего рая, чтобы обрести его в считанные мгновения случайных прикосновений.
Что-то подобное они хотели прожить, идя навстречу друг к другу по Великой Китайской стене. Замысел был грандиозный: Улай должен был начать свой путь из пустыни, Марина — со стороны моря, символизируя таким образом слияние двух стихий — мужского и женского. А дальше… долгая бюрократическая волокита с получением разрешения. Проект «Влюбленные» без конца откладывался, переносился и постепенно разрушился под бременем обстоятельств и все новых условий, которые выдвигали китайские власти.
То, что должно было увенчаться долгожданной свадьбой, завершилось горьким расставанием: во время многомесячной эпопеи Улай сошелся со своей китайской переводчицей, которая забеременела и ждала от него ребенка. Отношения у них с Мариной становились все более напряженными и нервными. Но сама она ничего не хотела менять в утвержденном сценарии. Как и было условлено, каждый из них должен был пройти 2500 км, чтобы, встретившись, распрощаться навсегда. Драма эта запечатлена на видео и многочисленных фотографиях. Исторический документ крушения великой любви, вошедший в мировую историю искусства ХХ века.
Как и любая женщина, пережившая развод, Марина не раз задавалась вопросом: в чем была ее вина? Версий было много. И постепенное охлаждение Улая, и ее решительный отказ родить от него ребенка – она вообще не хотела детей, и изматывающие, сложные проекты, не оставлявшие сил и времени им на личную жизнь. А может, все дело в ее неистовом балканском характере, в ее максимализме? Не исключено, что за эти годы накопилась и дала о себе знать его затаенная ревность к ее триумфам.
В их паре она была, конечно, ярче, мощнее, как-то самобытнее. Все говорили только о Марине. Мужчины редко это прощают. Особенно, когда любовь проходит. Как показали дальнейшие события, Улай тяжело переживал ее творческое лидерство. Дело дошло до суда, где он долго оспаривал свои авторские права, доказывая, что ему принадлежали все идеи. Вспоминать это сегодня жалко и грустно. Тем более, что его уже нет в живых.
Цвет красный
Тем не менее в 2010 на перформансе Марины «В присутствии художника» в Нью-Йорке они встретились снова. Смысл действа заключался в том, чтобы она находилась за столом, а напротив мог сесть любой желающий и установить с ней зрительный контакт. Поначалу у организаторов были сомнения: найдется ли достаточно энтузиастов, чтобы просто вот так, бросив все дела, молча, побыть в обществе Марины Абрамович?
В первый же день очередь растянулась у входа на несколько километров. Казалось, что весь Нью-Йорк выстроился ради этой встречи. Улая там никто не ждал. Никто не думал, что он придет. Но надо было увидеть лицо Марины, когда она вдруг обнаружила напротив себя своего бывшего возлюбленного. Ни одна, даже самая выдающаяся актриса, не могла бы сыграть эту гамму чувств в одном молчаливом крупном плане — удивление, почти детское ликование, счастье, а уже в следующую секунду боль пережитого, все эти годы слез и отчаяния, которые последовали после их расставания.
В какой-то момент она протянула Улаю руки, что не делала никогда во время своего перформанса. Ей захотелось снова почувствовать его тепло. Какое-то время они просидели в этой неудобной позе, держась за руки, как школьники во время любовного объяснения. А потом он встал и ушел, не оборачиваясь. Все такой же высокий, красивый… А она осталась сидеть в своем красном платье, ждать следующих незнакомцев.
Символично, что в красном Марина выходила на последнюю встречу с Улаем в Китае. Кровь присутствует в большинстве ее перформансах. И даже сейчас, когда она чувствует, что заболевает, обязательно надевает красную пижаму, стелет красное постельное белье, пьет красный ягодный чай. Красный для нее — источник силы и энергии жизни. Похоже, в тот апрельский день в Нью-Йорке этот источник силы был ей особенно необходим.
Что еще надо знать о Марине Абрамович? Что в этом году ей исполнится 80. Что она совсем не обижается, когда ее называют «бабушкой перфоманса» и даже гордится этим званием. Что она обожает неприличные, неполиткорректные анекдоты и, если обстоятельства позволяют, ложится спать очень рано, не позднее 20.30. Самый счастливый роман, как она считает, был у нее с модой. И в отличие от всех ее официальных возлюбленных, Йоши Ямамото и Рикардо Тиши никогда ее не разочаровывали. Для парижского дома Givenchyона однажды даже придумала модное дефиле.А на сцене Мюнхенской оперы отважно примерила на себя судьбу и роли великой Марии Каллас. Если приглядеться, они действительно очень похожи — Марина и Мария. Сходство не только внешнее – обе жгучие брюнетки с резкими чертами лица и выдающимися носами – а какая-то тайная, необъяснимая магия в облике, в жестах, во взгляде. Могу предположить, что влечет Марину Абрамович к Каллас. Нет, не пение, не великий голос, не образ дивы. Влечет Смерть. Гипноз этих последних мгновений жизни, которыми владела Каллас, как никто в мировом театре, и которые Марина Абрамович бесстрашно инсценирует на подмостках, используя новейшие технологии. Точнее, весь спектакль она сама лежит на смертном ложе. А в это время на экране из тумана и космоса являются ей разные предсмертные видения: Флория Тоска бросается с нью-йоркского небоскреба под арию Vissi d’arte и картинно парит в воздухе, Мадам Баттерфляй снимает с себя защитный шлем и гибнет на отравленной земле, Виолетта тихо угасает, напоследок впившись тяжелым, немигающим взглядом в пришедшего Альфреда, Норма идет на костер, чтобы сгореть в пламени иллюзий, честолюбий и страстей… Жизнь хрупка, но великое искусство вечно. Об думаешь, когда слышишь голос Марии Каллас. И об этом – все перформансы нашей великой современницы Марины Абрамович.
