Загрузка ...
Ох, как же сейчас нужны хорошие новости и впечатления! Такие, после которых мир, может, и не становится лучше, но почему-то снова кажется местом, в котором хочется жить.
Если вы сейчас где-нибудь неподалеку от Ниццы — бросайте все и бегите в музей Матисса. Там до 28 сентября идет совершенно чудесная выставка «Анри Матисс — Ив Сен-Лоран. Красота, мода и счастье» (Henri Matisse — Yves Saint Laurent. Le beau, la mode et le bonheur). И название, которое в другой ситуации могло бы показаться легкомысленным, сегодня звучит почти как программа действий. Матисс и Сен-Лоран никогда не встречались: когда великий художник умер, будущему великому кутюрье было семнадцать. Но на выставке кажется, будто они всю жизнь разговаривали.
Полосы перебегают с холста на ткань, цветы распускаются на платьях, синие, красные, зеленые пятна вдруг обретают объем, превращаясь в рукава и юбки. Рядом с картинами — платья, рядом с рисунками — эскизы, ткани, вышивки, фотографии. Всего около 160 вещей, и постепенно перестаешь понимать, где кончается живопись и начинается мода. Собственно, в этом и смысл. Ведь Сен-Лоран вовсе не «делал платья по Матиссу». Художнику такого масштаба не нужен иллюстратор, а великому модельеру — чужие картинки для принтов. Сен-Лоран понял в Матиссе гораздо более важную вещь: радость — это не сюжет, а художественный метод, взгляд на мир.
Еще в 1908 году Матисс сформулировал это почти как программу:
«Я мечтаю об искусстве равновесия, чистоты и спокойствия, свободном от тревожных и беспокоящих сюжетов… о чем-то вроде хорошего кресла, в котором отдыхаешь от физической усталости».
Знаменитое «хорошее кресло» потом не раз ставили Матиссу в вину: слишком уж уютно звучало для искусства ХХ века, которому предстояло пережить две мировые войны, тоталитаризм и Холокост. Но Матисс вовсе не предлагал отвернуться от реальности и поудобнее устроиться в кресле. Он говорил о другом: искусство не обязано умножать ужас только потому, что ужас существует.
Многие привыкли думать о Матиссе как о певце счастья: Средиземное море, открытые окна, цветы, женщины, ковры, фрукты, полосатые ткани, синее небо — все прекрасно, никто не страдает. Но если присмотреться, искусство Матисса устроено гораздо сложнее. Он постепенно освобождает цвет от обязанности быть правдоподобным. Лицо совершенно не обязано быть телесного цвета, тень — серой, стол — коричневым, небо — голубым. Цвет перестает обслуживать предмет и начинает жить собственной жизнью.
Красный у Матисса не потому, что предмет красный, а потому, что здесь нужен красный, который передает необходимый эмоциональный смысл. И с орнаментом Матисс сделал довольно революционную вещь. Европейская высокая культура долго относилась к нему слегка свысока: есть настоящее искусство, а есть украшение — всякие там цветочки, арабески, ткани, обои. Матисс эту иерархию просто отменил. Узор у него перестал быть фоном — он стал действующим лицом. Персидский ковер, полосатая скатерть, цветастая ткань, листья растения могут быть не менее важны, чем человеческая фигура. Красота у него не награда за нравственное содержание, не иллюстрация возвышенной идеи и даже не точное изображение прекрасного предмета. Красота имеет право существовать просто потому, что человеку она необходима.
И вот здесь понятно, что в Матиссе так зацепило Ив Сен-Лорана, который вообще всю жизнь вел с живописью любовный роман: Пикассо, Мондриан, Брак, Ван Гог, Леже — искусство для него было не музейным запасником цитат, а огромной библиотекой форм, из которой можно было извлечь совершенно новый язык одежды. Но с Матиссом, как мне кажется, отношения особенные. Наверное, потому, что они оба думали линией.
У Матисса за кажущейся легкостью рисунка стоит невероятная работа по устранению лишнего. Он мог снова и снова рисовать одну фигуру, пока не оставалось несколько линий — зато именно тех самых. Его знаменитая простота вообще одна из самых трудных разновидностей сложности. Сен-Лоран делал нечто похожее с платьем. Хорошее платье тоже нельзя перегрузить объяснениями. Линия плеча, пропорция, один цвет, один неожиданный контраст — и все. Еще немного — и магия может исчезнуть.
У обоих героев выставки есть и еще одно родство. О Матиссе в период вырезок говорят: он рисовал ножницами. Ткань тоже режут, чтобы линия превратилась в форму. Только Матисс вырезал цвет из бумаги, а Сен-Лоран — форму из ткани. Один превращал трехмерный мир в плоскость картины, другой совершал обратное чудо: брал цвет, линию, орнамент — и возвращал им объем. И тут становится особенно интересно смотреть на платья. Ведь платье — не картина: оно живет только тогда, когда внутри него есть тело. Оно поворачивается, колышется, складывается, распрямляется, исчезает из поля зрения и снова появляется. То, что у Матисса существует в пространстве холста, у Сен-Лорана начинает двигаться вместе с женщиной. Он не переносит Матисса на ткань — он будто выпускает Матисса погулять. И, наверное, именно поэтому выставка получилась такой веселой. Здесь нет музейного почтения с придыханием: вот Великий Художник, а вот Великий Кутюрье. Они будто играют друг с другом. Цвет отвечает цвету. Узор — узору. Линия рисунка — линии силуэта. Цветок, который только что был на картине, через несколько шагов вдруг оказывается на платье. И ты начинаешь видеть то, чего раньше не замечал: насколько Матисс все же телесен и насколько Сен-Лоран живописен.
В какой-то момент, бродя по выставке (а она огромна для небольшого музея), я стала внимательно читать годы создания тех или иных картин Матисса, сопоставляя их с реальными эпизодами его жизни.
В 1941 году он перенес тяжелую операцию. Ему было за семьдесят, здоровье стремительно ухудшалось, он много времени проводил в постели или кресле. Шла война. Франция была оккупирована. Его жена Амели, участвовавшая в Сопротивлении, была арестована. Дочь Маргерит, также связанная с Сопротивлением, попала в гестапо и подвергалась пыткам. То есть знаменитые поздние работы Матисса возникали вовсе не в безмятежном средиземноморском раю. Мир вокруг него в буквальном смысле сходил с ума. А Матисс брал ножницы и начинал резать цветную бумагу. Появлялись водоросли, листья, цветы, звезды, танцующие человеческие тела — синие, зеленые, красные формы. Из-под ножниц тяжело больного старика, жившего в страшное время, вылетали синие птицы.
Меня в позднем Матиссе больше всего поражает именно это. Чем меньше свободы оставляло ему тело, тем больше свободы становилось в искусстве. Он уже не мог подолгу стоять перед холстом — и придумал другой способ работать. Не стал изображать собственное страдание. Не стал делать вид, будто страдания нет. Он просто отказался предоставить ему монополию на реальность. И сама радость живописи Матисса — вовсе не оптимизм в духе «всё будет хорошо». Он прекрасно знал, что все бывает очень плохо, но не хотел добавлять к существующей в мире тьме еще немного своей. И вот это уже выбор — радость как форма сопротивления. Прошло больше тридцати лет с тех пор, как Матисс написал о своем «хорошем кресле». Теперь это кресло стояло посреди очень страшного мира. И Матисс не отказался от своей старой идеи — наоборот, довел ее до предела. Из-под его ножниц по-прежнему вылетали синие птицы.
Думаю, Ив Сен-Лоран почувствовал это лучше многих искусствоведов. Возможно, потому, что его собственная жизнь тоже была совсем не похожа на бесконечное праздничное дефиле. Застенчивого мальчика из Орана в школе травили и били, и он рано научился спасаться от реальности в придуманном мире — рисовал, сочинял собственный театр, делал декорации и костюмы. Потом был головокружительный взлет: в двадцать один год, после смерти Кристиана Диора, он возглавил великий Дом и почти мгновенно стал знаменитостью. А через три года — призыв в армию в разгар Алжирской войны, нервный срыв, госпиталь Валь-де-Грас, депрессия после известия о том, что дом Dior его уволил. Позже за великолепием коллекций, приемов, Марракеша (Марокко стало для него, как, кстати, и для Матисса, важнейшим источником цвета), знаменитостей и роскошных домов по-прежнему стоял чрезвычайно ранимый человек, годами страдавший от депрессий и зависимостей и временами почти исчезавший из публичной жизни. Возможно, поэтому он так хорошо понимал цену красоты. Для него она тоже была не украшением благополучной жизни, а способом выносить жизнь, когда она совсем не благополучна.
И тут его родство с Матиссом становится почти личным: оба очень рано научились создавать собственный мир, когда реальный оказывался слишком тяжелым. Один в конце жизни вырезал из бумаги листья, цветы и синих птиц. Другой всю жизнь создавал платья такой красоты, словно человеку действительно можно дать еще одну — пусть ненадолго — версию действительности. Красота вообще особенно нужна не тем, у кого все прекрасно. И здесь Матисс и Сен-Лоран неожиданно оказываются нашими современниками. Потому что сегодня достаточно открыть телефон утром — и через десять минут возникает странное чувство вины перед миром. Как можно радоваться морю, когда там война? Как можно обсуждать хорошее вино, когда кого-то бомбят? Как можно покупать красивое платье, идти на выставку, накрывать стол, готовить прекрасные блюда, смотреть на закат?
Мне кажется, Матисс отвечает нам через семьдесят с лишним лет: нет, именно сейчас и надо. Не потому, что мы не хотим замечать боль. И уж точно не потому, что красивое платье способно остановить войну. Просто иначе тьма получает слишком много: не только человеческие жизни, дома и города — ей достается еще и наше право видеть прекрасное, смеяться, любить, готовить ужин для друзей, покупать цветы, смотреть на море. Зачем отдавать ей еще и это?
Возможно, одна из функций искусства именно в том, чтобы сохранять внутри человека территорию, которую обстоятельства не могут полностью оккупировать. Матисс делал это цветом. Сен-Лоран — цветом, линией и человеческим телом. И оба, каждый по-своему, утверждали очень простую и сегодня почти вызывающую мысль: красота — не роскошь мирного времени. Иногда она средство выживания во времени немирном. Поэтому выставка в Лазурной Ницце совсем не только про живопись и моду. И даже не столько про влияние Матисса на Сен-Лорана. Она про наше право на радость, про то, что радость не обязательно означает беспечность, а красота — бегство от реальности. И вот ты ходишь по залам: картины разговаривают с платьями, цвет буквально выпрыгивает со стен, живопись вдруг приобретает талию, плечи и рукава. А через полчаса обнаруживаешь, что улыбаешься. Несмотря на всё.
Выставка Henri Matisse — Yves Saint Laurent. Le beau, la mode et le bonheur проходит в Musée Matisse Nice до 28 сентября. Официальный гид и билеты — на сайте музея.
