Загрузка ...
Как ни странно, в сущности, это женский роман — в нем две главные героини, Татьяна, мать участника СВО, и его девушка Ульяна, которая неожиданно узнает, что беременна. Иногда даже кажется, что повествование ведется именно от лица этих женщин, настолько узнаваемы подробности их бытия, самые интимные, и убедительны их переживания. За Ульяной — именно она едет в Москву, в госпиталь к раненому своему бойфренду, где во что бы то ни стало стремится узаконить, зарегистрировать свои с ним отношения, — следишь с волнением и напряжением, невозможно отложить роман в сторону, так хочется узнать, что же произойдет дальше. Потом понимаешь, что выбор автора не случаен: именно женщины решают все. Они тянут на себе неподъемный воз полунищего (в Вологде) и морально невыносимого (в Москве) существования, без них вообще бы все рассыпалось.
Абсолютно убедителен образ мужа Татьяны и отца раненого Сашки Витали: он не имеет права голоса и может только запить от тоски и боли, а если будет сильно докучать, то и его жена может отправить на СВО, тем более что долг за ипотеку растет. Похож на него и Сашка: он тяжело ранен, ему ампутировали обе ноги, но на гражданке он не спешил жениться, потому что против была мать, а теперь, став инвалидом, беспрекословно выполняет все распоряжения Ульяны.
Схватка двух этих женщин за Сашку (или за полагающиеся миллионы, автор предлагает читателю самому решить) идет не на жизнь, а на смерть в буквальном смысле этого слова. Хотя действие происходит в глубоком тылу, и даже беспилотники не упомянуты ни разу, перед нами война как она есть.
Писатель уехал из России сразу после начала вторжения в Украину, он уже давно вне той, российской реальности, поэтому нельзя не заметить, что свой роман он тщательно конструирует, будто складывает из Лего, и старается не упустить ни одну деталь. Вот семья работницы вологодской птицефабрики Татьяны, в этом же городе администратором в массажном салоне трудится Ульяна — а вот московская интеллигенция, владелец книжного магазина Максим и его жена Марина, занимающаяся чем-то вроде наружной рекламы, и их сын Кирилл, один раз уже сбежавший от мобилизации в Тбилиси.
Москвичи, конечно, против войны. Вологодские воспринимают ее как данность, как неотвратимую реальность. Им не привыкать. Поначалу мать и Ульяна тревожатся о сгинувшем невесть куда Сашке (в госпитале он обнаружился не сразу), но мысль о полагающихся за его ранение или даже гибель миллионах их не отпускает и возвращается все чаще, обретает кровь и плоть. Татьяна сможет тогда выплатить ипотеку, а Ульяна — купить наконец собственное жилье, и кто их упрекнет за эти совершенно естественные для человека желания?
Попав в Москву, Ульяна начинает жить по ее законам, когда все средства хороши для достижения цели. И разве не об этом целый день говорят по телевизору? Она останавливается в квартире своих дальних родственников Максима и Марины и начинает вести с ними спор, едва ли не буквально списанный автором из стримов и публицистических статей. Сашка — убийца? — Нет, он выполняет свой долг и защищает таких вот циничных потребителей жизни, как сын Максима и Марины Кирилл. Здесь роман, на мой взгляд, немного провисает, сползает в откровенную публицистику, но умение писателя закрутить интригу и создать напряжение в итоге побеждает.
Подробности церемонии бракосочетания с ненадолго пришедшим в себя после операции бойцом впечатляют, как и будни госпиталя, где тоже — а где в России иначе? — ждут взяток. Но если бы роман ограничился только бытописанием на жгучую тему, он вряд ли бы так задевал за живое. Глуховскому удалось показать принципиально важное: как маленький человек в сегодняшней России обретает самоуважение и веру в свои силы — именно благодаря презренному телевизору и той самой пропаганде, которую не обругал только ленивый! И это полностью уничтожает тезис о том, что бедные люди, мол, просто одурманены, что эту войну и эти ценности им навязали, и они, как послушные котята, идут к тому водоему, где их утопят, идут навстречу своей гибели. А лучшие, мол, сидят в тюрьмах.
Да, лучшие, но их ничтожно мало и представительствовать от имени народа они никак не могут.
Ульяна присматривается к жилью, считает в уме миллионы и делит их с матерью Сашки, но эти миллионы точно жгли бы ей руки, если бы она поверила Максиму и признала, что отец ее ребенка ни за что лишился ног на неправедной войне. Нет, он воевал за правое дело, боролся с фашизмом, он герой и именно поэтому она и ее будущий ребенок имеют право на положенные государством (спасибо ему) выплаты и льготы. Она даже не хочет слушать самого Сашку, когда он в предсмертном бреду пытается поделиться своим ужасом от того, что пришлось там пережить и сделать.
В романе подробно описаны отношения с мужчинами и самой Ульяны, и ее подружки Кристины — но из их лексикона, как и из их жизни, напрочь исчезло слово «любовь». Рядом с этой войной ей нет места — и этому веришь гораздо больше, чем, полагаю, слезливым спектаклям об СВО, которые заполонили сегодня столичную и провинциальную сцену в России.
Можно сколько угодно хвататься за голову, читая новости о партах героев СВО в школах и тому подобном, но вот один только эпизод «Регистрации». На первое сентября родителей Сашки зовут на торжественную линейку, чтобы почтить его память. Витале за неделю до этого запретили пить, Татьяна сделала прическу, покрасилась, купила новое платье. И хотя поначалу ей грустно («Утро было теплое, летнее почти что… Старшеклассники развинченные курили, матерились, целовались после расставания на каникулы. Давно ли вот и Сашка был таким старшеклассником, в десятый класс шел? А в первый?»), — потом, как всегда отодвинув Виталю, она искренне говорит о том, что они Сашкой гордятся, что таким — родину любить — его воспитали с детства, и спасибо президенту и Минобороны, что не оставили в беде! А подрастет младший — тоже пойдет родину защищать.
Смотреть на фотографии бесконечных захоронений на военных кладбищах нет сил, так их много. И наивно думать, что многочисленные родственники этих несчастных признают их убийцами и насильниками, — конечно, нет. И что с этим делать, не знает никто.
Все помнят у Довлатова: «Мы без конца проклинаем товарища Сталина и, разумеется, за дело. И все же я хочу спросить — кто написал четыре миллиона доносов?». Глуховский, конечно, не обошел и эту тему. В своем Лего он постарался собрать все детали и использовать все краски. Ульяна поначалу не собиралась ничего писать — хотя уже погуглила, что ехать никуда не надо, достаточно просто открыть сайт ФСБ и ввести свои паспортные данные, — но в госпитале за регистрацию с тяжелораненным врач потребовал от нее миллион рублей, а московские интеллигенты помочь отказались. Она находит образец заявления. «Дальше ИИ-шка советовала писать без лишних эмоций, чисто по фактам». И вот главное: «Сила: вот что она чувствовала. Силой наливались, свинцом, руки и ноги. Никакой ветер больше не мог подвинуть ее с места… Теперь она могла спрятаться за государством, за каменным великаном, и не просто за ним спрятаться, а вскарабкаться ему на плечо и в ухо ему сказать: вот этого в порошок сотри, как таракана его пяткой размажь, чтоб одно мокрое место осталось». Вот он и секрет — как человеком стать. «Захватило Ульяну злое озорство. Всемогущество». Как в сказке.
Вечный отечественный инфантилизм, желание спрятаться за чьей-то силой и мощью достигли в период СВО фантастических размеров. И вот уже Максим убирает из своего книжного запрещенку, Марина снимает со счета миллион для Ульяны — но поздно. Сцена в аэропорту, когда их сына останавливают пограничники, вряд ли кого-то может оставить равнодушным. Особенно мам, у которых мальчики.
А события неумолимо катятся к финалу, к смерти этого самого безответного Сашки сразу после регистрации, и у читателя возникает ощущение замкнутого круга неправды, лжи и горя, из которого никто не может выбраться вовсе не четыре с половиной года, а много, много дольше. Больше не буду спойлерить — но в финале и получившая свои миллионы Ульяна попадет в эту же круговерть и, конечно, не обретет счастья.
Роман Глуховского временами напоминает пирог, только что вынутый из формы, — он дымится и местами еще не пропечен. Отдельно скажу о лексике: все свои представления о том, как говорят сегодня в России разные слои населения, автор вложил в диалоги. В итоге москвичи разговаривают языком «Дождя» и «Холода», а вологодцы изъясняются смесью мата и якобы современного сленга («Мерсишки. Так что можете бабульки свои, бабосики, оставить при себе»). Речь Ульяны иногда напоминает концентрированный бульон, воздуха здесь точно не хватает. И вообще упрекнуть этот текст можно еще за многое — но все это не отменяет жгучего интереса к роману и душевной боли, даже муки, которую испытываешь, когда закрываешь последнюю страницу.
