Загрузка ...
Софи Марсо представляла и подписывала свою новую Warszawa не в Księgarnia Polska на бульваре Сен-Жермен, а в магазине Galignani на Риволи, одетая не гранд-дамой французского кино, а девчонкой в джинсах с нашитыми сердечками, красном свитере и синем жилете на молнии с высоким воротником. Сердечки — они и в Варшаве сердечки. 59-летняя актриса была в образе своей героини, которая однажды решилась уехать в Польшу к мужчине на двадцать шесть лет старше себя и там обнаружила, что Париж — ещё не весь мир.
В 1984 году Марсо семнадцать. Она знаменита во Франции настолько, что её лицо знают все. «Я больше не могла ездить на общественном транспорте, меня узнавали на улице. Я совершенно не была к этому готова. Я жила под камерами двадцать четыре часа в сутки. Фотографы приходили ко мне домой, как к себе. Не было никаких границ». После «Бума», в котором она сыграла в 13 лет, публика сама решала, кем ей быть, а французское кино — в чём ей следует сниматься.
От неё требовали работы, обязательности, покладистости, но ничего не предлагали взамен. Свободные французские нравы тоже оказались не такими уж свободными. Режиссеры шантажировали Марсо, требуя, чтобы она оставалась девственницей: а вдруг она утратит свой детский образ на экране. Давление было не меньшим, чем в самой что ни на есть патриархальной семейной культуре, только называлось иначе. Она рассказывает, как стояла перед зеркалом и спрашивала себя: «Заметно?»
С того момента, как по настоятельному совету продюсеров Софи Мопю превратилась в Софи Марсо, у неё не осталось друзей: «Я больше не ходила в школу, я стала Софи Марсо. Мне нечего было делать». Её родители тоже не понимали, что происходит, ничем не могли помочь, да и вообще были в разводе. «Для моих родителей было совершенно естественно, что я работаю, — вспоминает Марсо. — Но мама предпочла бы, чтобы я устроилась в Renault. Хотя кино она обожала».
Анджей Жулавский старше её на двадцать шесть лет. Он не просто режиссёр, которому она хочет понравиться. Он человек, способный перевернуть привычный мир, защитить её от французских кинодеятелей, разглядевших в девочке золотую курочку и усевшихся ей на шею. Это благодаря ему, Марсо выкупила свой контракт с «Гомон». В Warszawa она честно пишет о том, как Жулавский взялся разобрать её по косточкам — актрису и женщину, снять с неё чужие роли, «соскрести мёртвые кожи» и заново определить точки равновесия.
«Он дал мне основу. Дом, семью, стабильность, даже образование. Мне, бросившей школу, он открыл красоту, познакомил с человеческим гением во всём самом умном, оригинальном, интересном. Он научил меня думать, обмениваться мнениями. Приобщил к юмору, чтению, Польше, поэзии и, главное, дал понять, что существует не один способ смотреть на вещи. Это было невероятное освобождение».
У нас в СССР Варшаву считали социалистическим Парижем. При взгляде же из Франции — ноль сходства. В Польшу Софи приезжает в середине восьмидесятых. Варшава совсем не похожа на Париж, который она оставила. «Это был шок, когда я впервые туда приехала. Было темно, грустно, грязно. Не было ни цвета, ни света. У меня осталось ощущение плоского, мёртвого города». Лишь благодаря Жулавскому и его друзьям картинка начинает меняться. Марсо встречает людей, которые живут без света. В них есть упрямство, достоинство, дар не сдаваться. «Варшава стала близка именно благодаря этому сопротивлению. Люди страдали, но продолжали бороться с коммунистическим гнётом, с ощущением, что Европа их предала».
Польша становится для неё не только миром любимого человека. Она оказывается пространством, где можно исчезнуть из французской публичной жизни, где никто не требует от неё быть опостылевшей девочкой Вик из «Бума». Здесь она впервые узнаёт другую Европу — с её фантомными болями, странностями, историей, которую невозможно пересказать словами из учебника. Варшава останется с ней навсегда, даже когда любовь закончится. Не зря же книга называется по-польски Warszawa, а не по-французски Varsovie. Названия тут важны. Говоря о своём друге, учителе и любовнике, она не произносит фамилии из киноэнциклопедии. Она говорит «ты». Хорошо, что не «вы», что не «он».
Жизнь между двумя странами складывается из переездов, чужих домов, автомобилей, вещей, которые всё время приходится таскать за собой. В книге есть и французская деревня, где они проводят лето среди розовых мальв и нескошенной травы. Туда ведёт скоростное шоссе A6, потом двенадцать километров просёлочной дороги. Они едут каждый на своей машине, они любят скорость, любят обгонять друг друга. На этой дороге начинается их спор, их соперничество.
Но дом во Франции, как и квартира в Варшаве, не был её собственным домом в полном смысле слова. «Я жила у тебя», — признаётся она. Её вещи оставались в Париже. Это ощущение — быть рядом, дома, но не до конца у себя — постепенно проступает в воспоминаниях. Даже лето, семейные встречи и совместные поездки не отменяют того, что у каждого в этой жизни было своё пространство, а вот у неё не всегда получалось найти собственное.
Они снимают вместе четыре фильма: «Шальная любовь», «Мои ночи прекраснее ваших дней», «Голубая нота», «Верность». Кино становится продолжением отношений, их общей территорией, тем франкопольским языком, на котором им легко разговаривать. Но со временем этот язык начинает даваться всё труднее. Жулавский — человек темпераментный, властный, требовательный. Марсо говорит о ревности, изоляции, о том, как мало у неё оставалось контактов с внешним миром.
Сегодняшняя Марсо признаётся, что Жулавский «мог быть ужасным». И всё же не хочет сводить их историю к грызне за первенство. «У меня десять тысяч причин на него сердиться. Но именно он позволил мне стать той, кто я есть сегодня». Она наконец-то принимает, что отношения — не кино, где один виноват, а другой прав. Можно быть благодарной и помнить боль, можно помнить боль и любить по-прежнему, тем более что ничего уже не изменится.
В 2000 году вместе с Жулавским они снимают «Верность» — последний совместный фильм и, как теперь кажется Марсо, почти прощание. На съёмках происходит то, чего им раньше не удавалось: «Это был первый и последний раз, когда мы услышали друг друга на съёмочной площадке. Когда сотрудничали, когда договаривались». В 2001-м они расстаются. Жулавский умирает в 2016 году. И только спустя десять лет Марсо решается написать свою Warszawa — книгу, которая устроена как письмо человеку, которого уже нельзя ни о чём спросить.
«Мы прожили семнадцать лет, сняли четыре фильма и родили ребёнка. Я не могу свести нашу жизнь к ограниченному отрезку времени, к одной полке в кинофильмотеке на букву Z — по твоей фамилии. Мне кажется, я прожила с тобой целую жизнь», — пишет она, не вспоминая, что Жулавский был разбит, уничтожен, обижен настолько, что после расставания с Марсо написал книгу «Неверность», в которой рассказал об их отношениях. Марсо говорит, что её не читала. Мы, конечно, верим ей. Разумеется, не читала, зачем ей? Не прочтет и теперь, ведь библиотечный каталог в разделе «книги о бывших» окончательно развёл их по разным буквам. Её — на «М», его — на «Ж».
