Загрузка ...
В молодости он мог бы сыграть Остапа Бендера. Совсем не уверен, что Маурицио Каттелан знает, кто это. Но когда я смотрю на его молодые фотографии, то легко представляю его в роли Великого комбинатора. Та же порода носатых, поджарых, вечно голодных и очень самоуверенных парней, из которых одинаково хорошо получались чекисты и рецидивисты. Но Каттелан захотел стать художником. И художником знаменитым!
На самом деле он был невероятно ленив, в чем многократно и чистосердечно признавался в своих интервью. Недолгая работа в морге укрепила его в убеждении, что у него это должно получиться. В конце концов раскрашивать и пудрить покойников оказалось куда легче, чем чинить унитазы или мастерить мебель — Маурицио и это успел попробовать. В общем ставка на чистое творчество и простодушных любителей прекрасного.
— Для меня хороший вкус — как и вообще вкус — это забота мороженщика. Искусство пусто и прозрачно. Я никогда не сделал ничего более провокативного и жестокого, чем то, что я вижу каждый день вокруг. Я — всего лишь губка. Или репродуктор.
На самом деле Каттелан, конечно, арт-провокатор. Именно он приклеил банан скотчем к стене и назвал его «Комедиант». Это он сконструировал унитаз «Америка» из 18-каратного золота, копия которого теперь стоит в туалете Музея Соломона Гуггенхайма в Нью-Йорке. Говорят, при острой надобности посетители им могут воспользоваться. А в своей инсталляции «Девятый час» он, к ужасу всего правоверного католического мира, придавил Папу Римского Иоанна Павла II рухнувшим с небес метеоритом.
Увы, ничего этого нет на первой монографической выставке Каттелана, которая с большой помпой открылась в Neue Nationalgalerie в Берлине. Зато прямо на крыше галереи, свесив ноги, расположился кукольный двойник главного героя легендарного романа Гюнтера Грасса, а потом и оскароносного фильма «Жестяной барабан». Барабанная дробь слышна повсюду и не отпускает ни на минуту: звук тревоги, звук опасности, звук военного плаца.
А прямо у входа на выставку красуется деревянная копия Бранденбургских ворот, похожих немного на старинный бабушкин шкаф. Каттелан назвал их «Чистилище». Не рай и не ад. А именно триумфальная арка, символизирующая наступивший мир. Как известно, бронзовые лошади были демонтированы и вывезены во Францию Наполеоном, а по возвращении были переименованы в Победу. Затем ворота символизировали германский империализм, единство, гитлеровский Рейх, а потом военное поражение и разделение Германии. Поразительно, как копия Бранденбургских ворот сделала выставку одновременно и очень берлинской и невероятно актуальной. Мы проходим их, чтобы оказаться в пустынном пространстве с прозрачными стенами и тусклым светом, где в центре стоит коленопреклоненная детская фигура в сером пиджачке. И только обойдя ее вокруг, мы видим, что перед нами Адольф Гитлер со своими усиками, маленькими ручками и идеальным пробором в редеющих, крашеных волосах.
Скульптура «Him» («Он», 2001) — одна из самых известных работ Каттелана — в свое время вызвала волну негодования и ожесточенных споров. Главный вопрос: может ли воплощение абсолютного зла, каковым считается немецкий фюрер, становиться объектом жалости и сострадания? Можно ли испытывать сочувствие к убийце миллионов? У Каттелана нет заготовленного ответа. Но при этом он не перестает предостерегать, что зло становится особенно опасным, когда начинает взывать к человеческому сочувствию.
В Берлине у его скульптуры появился еще и дополнительный смысл: здесь хорошо помнят, что именно в этой коленопреклоненной позе стоял канцлер ФРГ Вилли Брандт перед памятником героям восстания в Варшавском гетто в 1970 году. Официальное покаяние Германии выглядело именно так. Но при этом распятие, к которому обращен взгляд Гитлера, повернуто к нему и нам спиной. И там не фигура Христа, а неизвестная распятая женщина («Dawn», 2007).
Искусство для Каттелана — это заминированная территория. Неизвестно, где сейчас рванет, какие смыслы и бездны вдруг вам откроются. Например, эти складированные в ряд тела, покрытые мраморными простынями (Аll, 2007). Или муляж лошади, подвешенный в воздухе (Novecento, 1997). Или мальчик в худи, покорно сидящий за школьной партой (Charlie, don’t surf, 1997). И когда подходишь ближе, видишь, что его руки намертво пригвождены к столу карандашами. Еще один образ вечного насилия, которое сопровождает человеческую жизнь с самого начала и до конца. И птицы, птицы… Кажется, все берлинские голуби собрались под сводами Neue Nationalgalerie. Только они не летают, не издают никаких звуков. Они просто смотрят на нас сверху. Мертвые птицы в ожидании конца (People, 1997).
На самом деле Каттелан, конечно, прирожденный таксидермист. Смерть — его главная и любимая тема. Виртуальный обман — его главный прием. Чего стоит, например, самый неприметный и одновременно самый жуткий экспонат выставки Dust («Прах») — обычный огнетушитель, внутри которого находится прах друга Каттелана. Ирония художника заключается в том, что огнетушитель, обычно предназначенный для спасения, здесь выполняет функцию погребальной урны. «Но в конце концов ведь все возвращается в прах, не так ли?», — вздыхает Каттелан. Выпады критиков по поводу осквернения праха его не особо волнуют. Тем более что у музея есть специальное разрешение для временного хранения останков.
Свою выставку Каттелан назвал «Ночь». Но она не о тьме, а скорее о неопределенности, о потере ориентиров.
— Ночь — это момент, когда мы отдыхаем, размышляем, обретаем покой. Все исчезает, становится расплывчатым, похожим на сон. Но ночь несет в себе еще и обещание нового дня, который может стать лучше, чем предыдущий. Только на это и надежда.
Выставка Маурицио Каттелана проходит в Берлине до 7 марта 2027 года в пространстве Neue Nationalgalerie. Билеты на нее можно приобрести по ссылке.
