Загрузка ...
Последнее время Дмитрий Крымов расписался. Не успели мы изучить его потрясающий «Курс» — литературный памятник эпохе ковида, как следом в том же издательстве НЛО вышла книга «Новый курс: разговоры с самим собой». Поначалу я подумал, что это режиссерские экспликации к давним спектаклям. Вполне себе специальное чтение, которое можно отложить на потом. Но никакого «потом» не было. Помню, как во время рейса Рига — Рим я буквально не мог оторваться от «Нового курса». И столько всего пронеслось перед глазами, такая огромная жизнь, такие разные спектакли… Тут и крымовские замыслы, и сны, и отчаяние, и какие-то обрывки воспоминаний, и бесстрашные комментарии.
Что-то получилось, что-то не получилось, что-то так и осталось только на бумаге или в памяти компьютера. Например, грандиозный финал «Костика» или недоигранные «Три сестры». «У Немировича было: тоска по лучшей жизни. А я сделаю: ужас перед будущим».
Обращаю внимание, что Крымов поставил про «ужас» в 2013 году.
Никто тогда этого толком не считал, никто ничего не понял… Он ведь долго нас приучал к своей театральной манере. Вначале все как бы не всерьез, шутя и играя. Актеры — юные студенты постановочного факультета ГИТИСа, перепачканные красками. Какие-то крики и шепоты, вместо знакомых хрестоматийных текстов. Этот вечно заляпанный, замызганный пол сцены, будто и не Чехова тут играли, а кур потрошили. «Почему у вас всегда такие грязные спектакли?» — недоумевал Анатолий Александрович Васильев, великий театральный гуру и знатный аккуратист, первым пустивший крымовских студентов к себе на Поварскую.
Респектабельные барские хоромы в центре Москвы, а тут эти безумные, шумные дети. Но у Крымова сотни эскизов, набросков, черновиков, замыслов. Работа кипит. Вся его жизнь предстает как одна большая мастерская, где непрерывно что-то происходит: крушатся стены, разбиваются зеркала, обваливаются потолки с люстрами, поет хор МВД, стрекочет и рвется пленка с нетленными киношедеврами…
В одном из текстов «Курса» промелькнет примечательное замечание: «Все зависит от количества тротила». Тротил — страсть, фантазия, безумие… Да, он оказывается у нас пироман, динамитчик и поджигатель, этот вежливый и грустный Дима Крымов, сын интеллигентных родителей. Вот откуда его приступы ярости? И страшные сны, о которых он не боится рассказывать всему свету? И сбитые в кровь костяшки пальцев?
В половине его экспликаций обязательно присутствует кровь. Это не значит, что она всенепременно должна пролиться на сцене, но ею буквально пропитаны все крымовские замыслы. У него кровь, повсюду даже в сгущенке. Сразу представляешь эти острые зазубрины по краям — обязательно сейчас порежешься. Но как под гипнозом, все равно приникаешь губами.
Сладость и кровь — одна из формул театра Крымова.
То, что казалось поначалу забавной театральной игрой, на самом деле обернулось историей «преступления и наказания».
Хотя в текстах Крымова, как и в спектаклях, много смешного, ужасного, нелепого. Меня насмешили «Лавстори N36» и «Повесть о первой любви тов. Фраермана». Дима умеет припечатать так, что мало не покажется. У него абсолютный слух на фальшь, на пошлость, на абсурд. Он их слышит мгновенно. Чего стоят, например, танцы грибников («танец победителей»), или футбольные фанаты в «Бесприданнице», или «Москва, звонят колокола» в исполнении эстрадной певицы, народной артистки Аркадиной… Мрак сгущается.
«В чем драматургия? — восклицает Крымов и тут же отвечает на свой вопрос — В том, что везде страх».
На самом деле «Курс» Крымова — это введение в русскую жизнь первой четверти ХХI века. Мне кажется, он сам не до конца понимает, что открыл, к какому краю приблизился, в какую бездну заглянул. А когда понял, было уже поздно.
Про «Вишневый сад», поставленный в Филадельфии в марте-апреле 2022 года, он напишет: «Я не уверен, что в спектакле мне удалось сделать все так остро, как хотелось: трудно делать спектакль, падая с шестого этажа».
…В книге есть один эпизод, за который я невольно зацепился. Диме было тринадцать лет, когда его отца Анатолия Эфроса, выдающегося режиссера, выгнали из Театра им. Ленинского комсомола, где он недолго пробыл главрежем. Времена были брежневские, вегетарианские. Поэтому не посадили, не расстреляли, просто понизили в должности — из главных перевели в очередные. Противно, но терпимо. Более того, в Театр на Малую Бронную, куда переводом отправили Эфроса, ему было позволено взять десять его актеров. И вот в тот день к Анатолию Васильевичу пришли его все актеры. Их было, конечно, много больше. И все они хотели работать только с ним. Но ставок в штатном расписании было только десять. Поэтому надо было решить, кто уходит с ним на Малую Бронную, а кто остается в Ленкоме.
Дима, разумеется, не присутствовал во время взрослых разборок. Но он хорошо запомнил черные пальто и куртки, сваленные в одну бесформенную кучу в прихожей. Там в комнате за закрытыми дверьми решались судьбы, смутно вырисовывались очертания нового театра, начиналась совсем другая жизнь… А эта черная гора из брошенных пальто станет прообразом будущих вечных скитаний, бесконечных странствий, вокзального бездомья. Что-то было в этом отчаянное и надсадное, чего никак не выразить словами. Просто это надо было один раз увидеть, чтобы запомнить на всю жизнь.
Книгу «Новый курс» Дима посвятил своим родителям Анатолию Васильевичу Эфросу и Наталье Анатольевне Крымовой… «Если они нас видят, на что я надеюсь, и машу им рукой».
Они видят, Дима! И наверняка со своего берега машут тебе в ответ.
