Загрузка ...
— В центре Drone — робот, который пытается заново обрести образ человека; возможно, этот образ уже складывается где-то внутри алгоритмов искусственного интеллекта. Почему вам было важно посмотреть на человечество с нечеловеческой точки зрения? Что становится заметнее в нас самих, когда мы смотрим на себя глазами машины?
— Робот имитирует человека, актёр имитирует робота. Как художнику мне интересна эта умозрительная конструкция. Давайте на минуту представим, что на самом деле знает о человеке большая языковая модель. Как она осмысляет огромное количество противоречивой информации о нас? Насилие, войны, неравенство, жадность, жестокость, безразличие… Но одновременно — разум, сострадание и красоту.
В нашей работе мы исходим из предположения, что у машины есть сознание, психика и автономия. На основе доступных ей данных и накопленного опыта она выносит собственное суждение о человечестве. Не секрет, что именно человек — главный источник проблем на этой планете. Машина способна поставить перед человечеством зеркало и столкнуть нас с самими собой — во всей нашей «человечности», — причём с такой степенью объективности, что это по-настоящему тревожит.
— Сегодня невозможно услышать слово «дрон» и не подумать о войне. Как этот контекст проявляется в спектакле?
— Война — это не доставка цветов. Война — полная противоположность творчеству. Это трагедия.
При этом в эстетике киберкора и электронной музыки слово drone существует уже очень давно. Более того, я закончил текст ещё до начала войны.
А теперь представьте мир, в котором информацию невозможно украсть, переместить или спрятать. Мир без секретов. Мир, в котором существует справедливость. Кто тогда станет антагонистом? Чья это будет война? В нашей истории возмездие в конце концов настигает корыстного антигероя, доктора Роберта Стоунера, — человека, глубоко застрявшего в антропоцене со всеми его заблуждениями, стереотипами и страстями.
— Искусственный интеллект в Drone — не только тема. Во время спектакля нейросеть в реальном времени трансформирует видеопоток с камеры, создавая своего рода визуальную партитуру. Где для вас проходит граница между технологией как инструментом художника и технологией как его творческим соавтором?
— Не будем забывать: искусственный интеллект — человеческий. И всё же у нас явно есть склонность наделять его собственной волей.
Нейросети задаётся партитура — примерно так же, как синтезатору задаются тембр и секвенция. В этом смысле наша нейросеть — это нейросеть художника. Всё зависит от того, каким материалом художник её «кормил», как настроил модель, как выстроил последовательность промптов. Главный вопрос здесь — кто принимает решения? У кого в руках управление?
Что касается того, что сама нейросеть «знает»: она обучена на изображениях, созданных людьми, и сконструирована так, чтобы взаимодействовать с человеческим восприятием. Drone — работа, очень тесно связанная со спецификой своего медиума. Мы используем новые техники, чтобы создать визуальный язык, соответствующий тексту, и при этом сохранить традиционную роль автора и художника. Технология становится продолжением художника, а не заменяет его. Это скорее медиум, чем инструмент.
— В Drone диджей-сет, сторителлинг, танец и мультимедиа существуют как единая художественная форма, а текст превращается в своего рода звуковой ландшафт, где повествование, цитаты, ошибки и случайные глитчи действуют на равных. Как все эти разнородные элементы складываются в драматургию спектакля?
— Изначально я написал этот текст как провокацию для театральных режиссёров. Это был экспериментальный «текст для театра», и сам ставить его я совершенно не собирался. А потом мне как режиссёру пришлось иметь дело с этим самым текстом. Между двумя этими моментами прошло довольно много времени.
Сама драматургия строится на простой последовательности событий криминального сюжета. Но текст устроен гораздо менее прямолинейно. Актёр постоянно переключается между позициями исполнителя, рассказчика и персонажа. Чтобы собрать всё это в единое целое, мы используем множество приёмов, связанных со звуком, изображением и медиа.
Гладстон Махиб удивительно умеет соединять все эти элементы. Он невероятно современный и харизматичный артист.
— В тексте Drone соединяются произведения и идеи очень разных авторов и мыслителей — от Катулла и Пушкина до Теннесси Уильямса, Филипа К. Дика, Вальтера Беньямина и британского философа Ника Лэнда, а вместе с ними японская поэзия и античная философия. Что привлекло вас в таком сочетании, казалось бы, очень далёких друг от друга голосов и идей?
— Машина порождает смысл иначе. Она вычисляет его из отдельных, дискретных сигналов. Но так ли уж это отличается от человеческого мышления?
На самом деле всё гораздо проще, чем кажется, — по крайней мере, в сравнении с языковой моделью, установленной у меня в черепе. «О люди! Жалкий род, достойный слёз и смеха!» — ведь это чистый киберпанк, разве нет? А это Пушкин.
Дальше всё зависит от того, насколько вы готовы серфить по волнам современной мысли. Там найдётся и акселерационизм, и нейропанк Марка Фишера, и прямая дань Вальтеру Беньямину, и классика Филипа К. Дика, и Pink Floyd — и многое другое.
В отличие от человека, который только открывает для себя Катулла, машина «знает» Катулла по умолчанию. Он встроен в сами основы её языковой модели. Поэтому в финале Drone и взывает к Афине-Деве, требуя справедливости.
В каком-то смысле образованный человек XIX века пользовался ровно тем же запасом языка и образов. Пушкин, например, вступает в диалог с Катуллом. Во всём этом есть своя логика.
— Вы уже несколько лет сотрудничаете с Маргарет и Аланом Коксом. В 2019 году они выступили сопродюсерами The Forest и привезли спектакль «Мастерской Брусникина» в Эдинбург, а теперь вы снова работаете вместе — над Drone. Как менялось ваше сотрудничество с годами и как возник этот новый проект?
— Всё сложилось очень органично. Я их очень люблю и полностью им доверяю.
Сначала мы с Аланом собирались сделать образовательный проект о модернистском театре, но потом немного свернули с пути. Затем возникла идея другой работы — вдохновлённой «Театром катастрофы» Говарда Баркера. Возможно, когда-нибудь мы к ней вернёмся.
Ещё я надеюсь, что нам с Брайаном Коксом наконец удастся навестить дерево, которое мы посадили в Королевском ботаническом саду в 2019 году, во время эдинбургских гастролей Школы-студии МХАТ.
Наверное, стоит ещё сказать, что Дмитрий Брусникин хотел, чтобы каждый из его учеников сделал сольный спектакль. Это стало своего рода неписаным творческим завещанием — и мы с Гладом продолжаем следовать этой идее.
— В последние годы вы работали в нескольких странах — от Германии до Кипра, а теперь возвращаетесь в Эдинбург с новым проектом. Как необходимость заново выстраивать профессиональную жизнь в разных культурных контекстах повлияла на вашу работу и отношения с театром?
— Мне кажется, каждый день нужно выстраивать заново абсолютно всё.
Художественные институции, на мой взгляд, очень сильно изменились. Сегодня уже нигде нельзя полагаться на статус, связи или награды. Нужно оставаться мобильным, лёгким на подъём и ответственным. Нельзя позволять себе увязнуть в болоте истеблишмента.
За последние несколько лет я очень многому научился. Но, если честно, культурные контексты в моей жизни менялись не настолько радикально. Я много лет жил в Чехии, учился в Великобритании, затем в Берлине, а потом вернулся в Великобританию на магистратуру. Я вообще никогда особенно не умел долго оставаться на одном месте.
С театром у меня сложные отношения. Как практикующий художник я очень ценю театральные традиции и школы. Но театр как глобальная индустрия сейчас переживает довольно неопределённый период.
Несмотря на это, мы с Михаилом Дурненковым сделали ещё один спектакль — «Человек-амфибия», новую адаптацию советского научно-фантастического романа Александра Беляева. Это наша последняя постановка, родившаяся на Кипре, и в ближайшее время она отправится на гастроли.
— Помимо режиссуры, вы занимаетесь кураторскими проектами и руководите фестивалем ArtCargo на Кипре. Как соотносятся эти две ваши роли — режиссёра и куратора?
— Они совершенно естественно дополняют друг друга. Фестиваль похож на огромный спектакль. У него есть собственный драматургический ритм, собственная ритуальная функция и собственная эстетическая программа.
Я участвую в европейском фестивальном движении ещё со времён жизни в Чехии. В разные годы я также принимал участие в профессиональных программах для начинающих продюсеров искусства в публичном пространстве — в том числе INSITU в Марселе и Cratère Surfaces OutdoorLab в Алесе.
— В Эдинбурге Drone увидит очень разная международная аудитория. Ожидаете ли вы, что зрители из разных стран будут по-разному реагировать на темы и образы спектакля? И какой судьбы вы хотели бы для постановки после фестиваля?
— Больше всего мне хочется пожелать проекту удачи, интересного пути и внимательных зрителей.
Конечно, в Эдинбурге собирается одна из самых разнообразных аудиторий, какую только можно представить. Это одновременно и вызов, и огромное удовольствие — быть частью такого замечательного фестиваля.
Drone идёт в рамках Edinburgh Festival Fringe на площадке Pleasance Two (Venue 33), Pleasance Courtyard с 18 по 31 августа. Проект реализован при поддержке The Blavatnik Family Foundation. Билеты доступны на сайте Fringe.
