Загрузка ...
Боже, помоги мне состариться как Тильда Суинтон. Сорок лет назад она взволновала эдинбургский Traverse моноспектаклем Man to Man, возобновлением которого сегодня празднует свое 70-летие легендарный Royal Court. Какой же уверенностью и вкусом к перформативному современному искусству нужно обладать, чтобы осмелиться — при всех — войти в одну и ту же реку в 26 и в 66.
Успех у критиков во многом определил дальнейшую траекторию актрисы. Андрогинность, флюидность, вынужденность играть исторически значимые мужские роли, появились у Суинтон на сцене еще в 1987 году — задолго до «Орландо», «Суспирии», «Выживут только любовники», «Вечной дочери», «Караваджо», «Техносекса» и «Последнего из англичан».
В короткой пьесе Манфреда Карге история Германии от веймарской безработицы до сегодняшнего подъема ультраправых проносится через злоключения Эллы, вдовы крановщика Макса Герике. После похорон мужа она надевает его брюки и выходит вместо него на работу, чтобы не потерять доходное место. Элла/Макс проходит войну, поражение и экономическое чудо строителем, заключенным, солдатом, дезертиром, батраком и рабочим завода «пластик-фантастик». Иногда от голода или страха она выходит из роли — только чтобы скорее вернуться в безопасное пространство брюк.
Пульсирующую актуальность спектаклю сорокалетней давности придает рождение войны из токсичной маскулинности и гендерного насилия, проникающего в самые мелкие ритуалы повседневности. Элла становится настоящим немецким мужиком, когда другие мужики заставляют ее съесть свиную рульку. Шнапс и карты организм еще выдерживает, но мясо напоминает то ли собственное бледное тело, то ли детское пищевое расстройство после смерти матери. «Я ем ее или она ест меня?» — спрашивает себя рассказчица. Я кручу ручку станка или станок крутит меня? Я играю роль или роль играет меня?
Коллективные ритуалы мужественности требуют единообразия: если ты не ешь настоящее немецкое мясо, может быть, ты вовсе не Макс Герике, а Натаниэль Розенберг? Жители рейха обоих полов всю дорогу пытаются выяснить, что у Эллы в штанах и соответствует ли это их представлениям о морали и патриотизме. Элле снится военный врач, который расстегивает ей рубашку, затем ширинку и вытаскивает оттуда за уши белого кролика — его лапкой она для убедительности дополняет свой мужской костюм. Кролик возвращается в разных обличьях, становясь смешной и страшной эмблемой гендерного диссидентства.
88-летний Манфред Карге связывает нас через одно рукопожатие с Брехтом: в Berliner Ensemble его принимала сама Елена Вайгель. Man to Man во многом продолжает эксперимент «Что тот солдат, что этот», добавляя к нему игру в Шен Те и Шуи Та из «Доброго человека из Сычуани». Это компактный текст из двадцати восьми сцен: рифмованные стихи, исповедальная проза, интертитры, зонги, литературные цитаты, сюрреалистические видения, каламбуры. Оригинальное название Jacke wie Hose — буквально «что пиджак, что брюки», идиоматически «один черт» — уже превращает одежду и взаимозаменяемость идентичностей в принцип пьесы.
Режиссер Стивен Анвин, знакомый Суинтон еще по студенческому театру в Кембридже, дописал к тексту 1981 года несколько сегодняшних сцен, представляющих жизнь Эллы/Макса после падения Берлинской стены.
На Суинтон можно смотреть бесконечно. Майка-алкоголичка и боксерские трусы не мешают ей вдруг превращаться в бледную викторианскую деву, которую муж со всей доступной ему нежностью называл Белоснежкой (‘no tits, your arsе too tight, you look to me like a fucking Snow White’). С возрастом Суинтон все больше похожа на Дэвида Боуи: высокие скулы, идеально взъерошенные волосы — и как будто все больше авангарда с каждым новым альбомом.
В новом Центре Боуи в V&A East костюмы не спрятаны за стеклом: посетитель может заказать встречу с экспонатом, надеть белые перчатки, развернуть его и на время самому стать архивистом легендарного гардероба. Суинтон и сама давно исследует магию одежды. В перформансе «Невозможный гардероб» в Palais de Tokyo она в белых перчатках разворачивала исторические костюмы, повторяя жесты музейных работников или служителей культа и превращая одежду в реликвию. В общем, она кое-что знает о том, как брюки превращаются в элегантные шорты, женщина — в мужчину, а демократия — в тиранию.
Но перформативность гендера и костюм, который носит человека на работу, — не единственный сюжет спектакля. Карге почерпнул фабулу из раннего рассказа Брехта «Рабочее место», основанного, в свою очередь, на газетной истории. У Брехта жена надевает одежду мужа не потому, что ощущает себя мужчиной, а потому, что не хочет умереть с голоду. Труд, класс и экономическая необходимость производят гендер: хочешь быть мужчиной — работай как мужчина.
У Карге, Анвина и Суинтон из этого получается еще и манифест нежности и антифашизма. Элла хочет ребенка, но сомневается, что сможет воспитать его мужчиной. Единственные отношения взаимного влечения возникают у нее с коллегой-женщиной, а их невозможность превращает личное в политическое.
Здесь полезно более широкое понимание квира, о котором пишет философ Коля Нахшунов. Квирность для него не сводится к определенной сексуальной идентичности: это скорее постоянная подвижность идентичностей и желаний, способность нарушать норму независимо от того, какая именно норма претендует на естественность. Поэтому квир может возникать в разных исторических обстоятельствах и необязательно выглядит одинаково. Его политический смысл — в готовности не соглашаться с предписанными ролями и оставлять внутри жестких систем зазор для другого способа жить. Отношения Эллы с другой женщиной именно так и работают: любовь возникает там, где общество предусмотрело только правило, привычку и дисциплину.
Отсюда и политическая сила спектакля. Макс/Элла старается быть вне политики — и именно поэтому политика подхватывает и уносит его вместе с толпой, соревнующейся, кто лучше нарисует мочой на снегу свастику или серп и молот.
Реприза легендарного спектакля сорок лет спустя с той же актрисой неизбежно становится метатеатром. «В 66 лет жизнь только начинается, никогда не поздно разучивать новые фокусы», — говорит вышедший на пенсию Макс Герике. Или это уже сама Тильда Суинтон?
Самой страшной для меня стала новая сцена: под окнами пожилого Макса маршируют молодчики. «Просыпайся, Германия! Нам нужен Рейх! Когда он нам нужен? Сейчас!» Страшно было услышать это вечером в театре, а утром читать о победе AfD в Саксонии-Анхальт. «Утром в куплете, вечером в газете» — принцип, близкий не только Брехту, но и самому уютному театру на Слоан-сквер.
Если вы хотите что-то понять про современную британскую драматургию, юбилей Royal Court пропустить невозможно. К 70-летию форпост новой драматургии собрал программу, в которой Гэри Олдман возвращается к Брехту, Замбия — в круг космических держав, а Тильда Суинтон — к себе самой. Man to Man стал легендой задолго до нынешней премьеры. Не пожалейте сил попасть на него в Берлине или Нью-Йорке. В Royal Court, конечно, уже sold out, но за два часа до начала еще можно попытаться поймать возвраты или стоячие места.
Дерек Джармен и absent friends
Тильда любит театр. Дерек Джармен был ее близким другом и творческим ориентиром, хотя о его собственной работе в театре — как художника по костюмам и сценографа — биографы вспоминают нечасто. Ему, вместе с другими absent friends, посвящена сентябрьская премьера Man to Man.
Особенно в последние годы жизни Джармен был открыто политическим художником. Он совершил каминг-аут и писал о гомосексуальности и СПИДе в тэтчеристской Британии, где действовала дискриминационная Section 28, запрещавшая местным властям и школам «продвигать гомосексуальность» (ничего не напоминает?).
Умирая от осложнений СПИДа, в своем рыбацком коттедже на побережье Кента Джармен писал в дневниках о прекрасных любовниках и хрупких растениях, которые ему удавалось выращивать среди ветра, гальки и соли в своем знаменитом «саду камней».
Тильда Суинтон и Айзек Джулиан много сделали для сохранения его наследия и Prospect Cottage — дома и сада Джармена, ставших сегодня местом художественной памяти. За этим стоит простая мысль: права ЛГБТИК+ — наши общие права. Не только потому, что каждый из нас в чем-то не соответствует норме, но и потому что если молчать, когда приходят за другими, однажды некому будет говорить, когда придут за тобой.
