Загрузка ...
После довольно большого — в несколько лет — перерыва я увидела Женю Додину на сцене тель-авивского театра «Гешер»: она играла Ричарда III. Это был шок, мороз по коже, остановка дыхания — смотреть на зло, убежденное в своем божественном праве на власть, видеть, как убийство становится делом обыденным, как крыса прокладывает путь наверх и держится за этот верх кривыми лапками и ядовитыми зубами.
В чем только не обвиняли режиссера Итая Тирана: и в богомоловщине, и в гендерных выкрутасах. Слышали бы это Сара Сиддонс, еще в конце XVIII века сыгравшая Гамлета, или Мейерхольд, который мечтал видеть в этой роли Зинаиду Райх.
Додина не притворялась мужчиной, а являлась зрителю бесполым исчадием ада, ошибкой природы, за которую убогое существо мстит мирозданию. Талант этой актрисы — особого свойства: он захватывает и погружает в образ, делая наблюдателя тотальным соучастником происходящего на сцене. Каждой новой ролью Женя Додина словно говорит: «Смотри, я — это ты».
— Недавно в Париже триумфально прошли гастроли израильского театра «Гешер» со спектаклем «Ричард III», где ты играешь главную роль. Десять вечеров, полный sold out, восторженная пресса. Чем тебе важен этот образ, чем задевает?
— Проблема власти, амбиций, воспаленного эго — то, что я играю на сцене, — мне кажется, сегодня должна задевать каждого. Властное насилие напрямую влияет на нашу жизнь, наших детей и новые поколения. Я, правда, иногда не понимаю, какое будущее их ждет. Жажда власти сделала мир безумным. Им управляют психопаты и нарциссы, и куда это приведет — никто не знает. Конечно, спектакль «Ричард III» не дает ответа, но хотя бы заставляет задуматься.
— Где твое место как соавтора в этом безупречном, на мой взгляд, воплощении зла?
— В иврите есть такое слово — «этгар». Максимально близкий перевод — английское challenge или русское «вызов», но слово на иврите более выразительное: в нем больше какого-то драйва, что ли, желания перепрыгнуть через себя. Так вот, играть зло — это «этгар» нашей профессии. Чем хуже твой герой — тем острее, заманчивее вызов быть его адвокатом. Когда мы с режиссером Итаем Тираном только начинали разговор о «Ричарде III», я два месяца готовила текст — там его просто тонны. Такой текст мало просто выучить, надо впустить его в себя, начать им жить. В этом смысле Итай очень точно ставит задачу, иногда может дать ключ к роли, сказав одно слово. Для Ричарда он нашел исключительно верное определение: «джокер». Не просто воплощение зла, а злой клоун. Талантливый, даже гениальный, убеждающий и побеждающий всех своими манипуляциями. Когда говорят «поцелован в макушку», имеют в виду талант, данный человеку Богом. Ричард же поцелован дьяволом.
— В «Гешере» сформировалась среда, в которой пересекаются русская, израильская и европейская ментальности. Кем ты чувствуешь себя в этом коктейле? Ты считаешь себя русской актрисой?
— А что в твоем понимании означают эти слова — «русская актриса»?
— Прежде всего — актерскую школу, которая была рождена в России и только потом освоена европейским театром. Система Станиславского — плоть от плоти русской души, если у души, конечно, есть плоть. Разве нет?
— Я точно не русская душа и никогда ею не была.
— Даже когда впервые вышла на сцену в Москве, в Театре Маяковского?
— Смешно, что ты об этом спросила, потому что мой первый выход на сцену закончился полным провалом. Я тогда училась в ГИТИСе, на четвертом курсе, и меня ввели в спектакль «Завтра была война» на роль Вики Люберецкой. Ее отца арестовывают как врага народа, и в школе требуют, чтобы Вика публично от него отреклась. В результате девочка кончает с собой. Отца оправдывают, он возвращается домой, и к нему приходят одноклассники дочери — показать, что помнят ее. Так вот, вместе с этими детьми по ошибке вышла и я… в белом платье, с трагическим выражением лица. Остальные участники сцены еле сдерживались, чтобы не захохотать. Я посмотрела на отца, на одноклассников… Поняла, что ошиблась. Повернулась, ушла за кулисы. Туда ворвался наш худрук Андрей Александрович Гончаров с диким криком: «Что ты наделала?!» Но взрослые артисты решили меня поддержать и наперебой начали говорить: «Андрей Александрович, это было даже хорошо! Так неожиданно!»
— Раз уж мы коснулись московского периода, расскажешь, откуда ты родом?
— Мои корни — в Белоруссии. Бабушка и дедушка с маминой стороны жили недалеко от Могилева, в деревне Княжицы, держали лавку. Однажды у них ночевали проезжие купцы и забыли огромный кошелек с деньгами. Купцы вернулись, и дедушка им кошелек отдал. Всех в округе потрясла та история. Когда приходили погромщики, соседи говорили: «Этих не трогайте!» — настолько бабушку с дедушкой любили за порядочность, за честность. В Княжицах была большая еврейская община, в Холокост ее полностью уничтожили. Когда немцы начали наступление, вся семья — мама моя была совсем маленькой — села на какую-то лошадку убогую и поехала. Куда та повернет, туда и двигались. Лошадь привезла их на вокзал, они вскочили в первый же поезд и оказались в Фергане. В Могилев вернулись уже после войны. Одно из самых ранних моих детских воспоминаний — замерзшая могилевская речка Струшня: я стою на льду на коньках. Река казалась мне огромной, а когда я недавно туда приехала, оказалось, это просто ручеек с ладонь шириной. Еще помню большой яблоневый сад, как дедушка молился по субботам, как я просила: «Дедушка, пойдем курочек покормим».
— А как в твоей жизни возник театр?
— В школе я обожала театральный кружок. Учительница, пытаясь объяснить нам, дуракам, что такое второй план и подтекст, говорила: «Артист Олег Даль прекрасно этим владеет». Каждый раз, когда я видела его по телевизору, изо всех сил вглядывалась в экран, стараясь разглядеть тот самый «второй план». Влюбилась в Даля совершенно. Захотела узнать все-все про его жизнь, про роли, которые он играл, и в какой-то момент поняла, что просто обязана поехать в Москву — побродить по улицам, где он ходил, посмотреть спектакли в «Современнике». Папа считал, что это блажь, мама потихоньку меня поддерживала. Мы поехали с подружкой — абсолютно в никуда. Мама тайком от папы сказала: «Женечка, если вы будете ночевать на вокзале, пришли телеграмму „устроились“, а если вдруг найдете, где жить, пришли „устроились хорошо“».
— Как вас приняла Москва?
— Мы сошли с поезда поздней ночью, сели в такси: «Отвезите нас, пожалуйста, в гостиницу». Таксист был поражен: две шестнадцатилетние девчонки… в гостиницу… ну ты понимаешь. На счастье, попался порядочный человек, понял, что приехали две дурочки провинциальные. Говорит: «Я сам сейчас на даче, семья в отпуске, поживите у меня несколько дней». Невероятно, да? Квартира была где-то не в центре, но все равно мы вышли утром из дома и ахнули — вокруг Москва!
С этим московским настроением, совершенно ничего не планируя, не готовясь, я приехала во ВГИК. Записалась на экзамен. Открываю дверь приемной комиссии, но мне даже шага сделать внутрь не дали: «Спасибо, вашего плана девушки у нас уже есть». Вышла, иду по дорожке, вдруг подходит парень: «Не взяли? А хотите попробовать в театральный? Давайте я вас завтра туда отведу». На следующий день к кинотеатру «Художественный», где мы договорились встретиться, он не пришел. Я подождала, потом стала спрашивать, где тут театральный институт, и дошагала до ГИТИСа.
Стою в гитисовском садике: вокруг курят, пьют портвейн, — для меня, провинциалки, это Содом и Гоморра. Только собралась уходить, как передо мной возникла высокая девушка: «Ты поступать? Пойдем со мной», — она открыла дверь зала, где шло прослушивание. Это была Маша Игнатова, звезда БДТ, замечательная актриса — она уже окончила ГИТИС, училась на курсе Гончарова. Потом выяснилось, что Маша просто заскочила в институт проведать знакомых в приемной комиссии, а те сказали ей: «Слушай, мы тут заскучали, приведи нам с улицы кого-нибудь странного». Она привела меня: толстушку с косой до колен, в выпускном платье — я же все-таки для Москвы наряжалась — и с дурацкой корзинкой в руках. Уйди я на минуту раньше, вся моя жизнь могла бы сложиться иначе. Маша, кстати, меня и дальше опекала, за что я ей бесконечно благодарна. Она стала для меня учительницей, матерью и сестрой.
— А что ты читала на вступительных экзаменах?
— Я декламировала комиссии «Если звезды зажигают…» — единственное стихотворение, которое знала наизусть. Потом меня попросили: «Спойте». Делать этого я не умела, но поняла, что терять нечего: вещи уже на вокзале, скоро мой поезд… В общем, затянула: «А Лявоніху Лявон палюбіў — Лявонісе чаравічкі купіў!» — диким голосом, притопывая, прихлопывая. Комиссия смеется, а я заплакала. Просят прочесть монолог, но я же не готовилась. Говорю: «У меня книжки в поезде украли». Слышу, они шепчутся между собой: «Что-то в ней есть. Пусть приходит завтра». Я выучила монолог Катерины из «Грозы» и прочла на следующий день. Дальше задание: «Вот вам партнер, сыграйте импровизацию: вы незнакомы, но к концу сцены должны поцеловаться». А я и слова-то такого — «импровизация» — не слышала. Подошла к мальчику, сказала: «Здравствуйте, я из Могилева». И влепила ему поцелуй — между прочим, мой первый в жизни. Гончаров сказал: «Она маленькая, непонятно, это талант или детское обаяние. Пусть приедет через год, посмотрим». Вернулась я в свой Могилев, поступила в машиностроительный институт. Учеба там была настоящим мучением и для меня, и для педагогов. Я сдала сессию на три двойки и две тройки, забрала документы и снова приехала в Москву.
— Расскажи о твоих учителях в ГИТИСе.
— Это был последний очный курс великого Анатолия Эфроса, он вел его вместе с Анатолием Васильевым. Эфрос учил нас образному мышлению, а главное — думать, развивать актерскую интуицию: с опытом мастерство придет, а думать в профессии, уметь разбирать роль — совсем другое дело. Сразу понять его было невозможно: это как высшая математика, когда ты еще только проходишь дважды два. Быть учителем актерского мастерства и быть режиссером — абсолютно разные вещи, но Эфрос владел и тем и другим. Просто ему было скучно рассказывать про дважды два. Он с нами разговаривал, делился впечатлениями от каких-то западных фильмов, которые мы, понятное дело, нигде не могли посмотреть, от музыки, от концертов. Мог, например, прийти и сказать, что слушал Иегуди Менухина. И мы садились и слушали Менухина вместе с ним — вместо того, чтобы делать этюды, изображая животных.
Что касается Анатолия Васильева, то с ним у меня связана одна история, точнее, маленький штрих. Меня саму несколько раз звали преподавать, но я всегда отказывалась. Как я уже говорила, учить — другая профессия и колоссальная ответственность. Это несформировавшиеся люди, которые смотрят тебе в рот. Одним неверно брошенным словом ты можешь открыть или закрыть какую-то важную для них дверь. И вот Васильев, который не очень серьезно воспринимал меня как артистку, однажды на уроке сказал: «Додина, будешь на истерике — сыграешь, не будешь — не сыграешь». Я так это запомнила! Много лет была уверена, что без истерики мне нет места в профессии. Даже в Израиле, уже работая в «Гешере», так думала.
— Не боялась, что будут говорить: «Додина всегда играет на истерике»?
— Может, и боялась, но тогда мне это было неподвластно. В нашей профессии так: сначала она управляет тобой, и только со временем, с опытом контроль оказывается в твоих руках. Раньше, к примеру, я очень много плакала, а сегодня слезы на сцене дорогого стоят — прежде всего для меня самой. Как в жизни: мы же не рыдаем по любому поводу. Сдерживать слезы намного труднее, чем их проливать, а главное — зрителю интереснее на это смотреть.
— Как ты оказалась в Израиле?
— В начале 1990-х Москва была довольно мрачным городом: вечером входишь в подъезд, вжимаешься в темный лифт и, пока не захлопнешь за собой дверь квартиры, трясешься от страха. Пустые магазины, витрины, застеленные картоном, напряженные, постоянно готовые к худшему люди на улицах. Театры стояли полупустые, всем было не до искусства. Поэтому, когда у Евгения Арье и директора Театральных мастерских Славы Мальцева появилась идея создать в Израиле русский театр, многие в их окружении откликнулись. К тому моменту я уже служила в Театре Маяковского четыре года. Как-то в перерыве репетиции спектакля «Розенкранц и Гильденстерн мертвы» — как сейчас помню, я сидела в платье Офелии — Арье вдруг спрашивает: «Говорят, ты еврейка. Правда?» — «Да». — «Ну тогда поехали с нами». Проходит полгода. Идет утренний спектакль, я сижу в массовке на мокром ковре. Смотрю вокруг и думаю: «Что, вот так и будет всегда?» В антракте захожу в буфет, там Арье: «Жень, ты готова? Через две недели выезжаем в Израиль». Стало ясно, что это всерьез. У меня заколотилось сердце — к тому моменту я и за границей-то никогда не была. Вернулась на второй акт, роль без слов — есть время подумать. Я поняла: все, о чем можно мечтать, — не только в Маяковке, а вообще — мне известно. А о том, что предлагает Арье, я не знаю ничего. Значит, обязательно надо попробовать! Иначе всю жизнь буду жалеть, что пропустила нечто важное. Так из унылой Москвы 3 декабря 1990 года я попала в Израиль. Заходим в здание аэропорта Бен-Гурион, а вокруг какие-то необыкновенно красивые люди. Они улыбаются — мне, другим, вообще просто улыбаются. Я сразу почувствовала, что приехала домой.
— Эмиграция — дело непростое, неужели все было идеально?
— Нет, конечно. Была бюрократия, возня с документами, ну и культурный шок. Хорошо помню, как иду по Тель-Авиву, и все вокруг кажется таким маленьким, провинциальным. Сижу на площади Дизенгоф, смотрю вокруг и думаю: «Ну это же Ялта, неужели я буду здесь жить всегда?» Но все уже как-то закрутилось, и размышлять стало особо некогда.
— Какая из первых ролей в «Гешере» стала трамплином, дала почувствовать, что ты здесь чего-то стоишь?
— Аглая Епанчина в «Идиоте». Мы играли уже на иврите, и этот спектакль стал переломным не только для «Гешера», но, я считаю, и для истории израильского театра. На премьере был тогдашний премьер-министр Ицхак Рабин и его жена Лея, они пришли к нам за кулисы знакомиться. Потом Лея Рабин рассказала о нас в каком-то интервью. В общем, из маленького русскоязычного театра мы стали важным явлением в жизни страны.
— Твой муж — композитор Ави Беньямин. Как живется вместе людям искусства?
— У меня была счастливая эмиграция, и встреча с Ави стала частью эйфории, которой сопровождался переезд в Израиль. За две недели до отъезда я смотрела в московском ТЮЗе мюзикл «Гуд бай, Америка». Мне понравилось, я хлопала, особенно когда на сцену вышел композитор спектакля Ави Недзвецкий. Позже я узнала, что он один из основателей культовой рок-группы «Не ждали». Потом я уехала в Израиль, родился наш «Гешер». И вот однажды сидим мы на репетиции, и вдруг в дверь просовывается половина лица. Я подумала: «Боже мой, какие глаза!» Хотя глаз виден был только один. Так я влюбилась в Ави — это был он. Его давно уже зовут Ави Беньямин, он написал музыку почти ко всем спектаклям «Гешера», к десяткам кинофильмов — израильских и не только, — получил три театральные премии, работал в Европе. Как нам живется вместе? Иногда мы существуем параллельно: каждому нужно личное пространство для творчества. Но в конечном счете дело вовсе не в искусстве, это просто мой человек.
— Как получилось, что ты три года жила и работала в Германии?
— Благодаря тому же Итаю Тирану. В театре Schauspiel Stuttgart он играл в спектакле, где нужны были два израильских актера. Посоветовал меня, и я поехала выступать как guest star. В результате режиссер сказал: «Учи немецкий, возьму в труппу. Выучишь — найду тебе пьесу». Дальше случилась пандемия, и вдруг он звонит: «Мы работаем, прилетай». В Израиле все было закрыто, а тут появился шанс выйти на европейскую сцену. Нашелся один-единственный рейс, и я оказалась в Германии.
— Меня в свое время поразила твоя роль в сериале Killing Eve — «Убивая Еву». Сложно было попасть в такой мегапопулярный проект?
— Кастинг-директор Killing Eve увидела немецкий фильм со мной. Меня нашли и предложили роль матери главной героини. Та картина, которую посмотрела кастинг-директор, была про развал ГДР, я играла русскую невестку партийного функционера. Во время проб в одной из сцен требовалось залпом выпить рюмку водки. Потом режиссер мне сказал: «Я увидел этот твой жест и сразу сказал: „Беру!“» Кстати, в Killing Eve меня взяли сразу, без проб.
— После 7 октября 2023 года, когда ХАМАС устроил на юге Израиля страшную резню, антисемитизм на международных фестивалях стал почти повсеместным. Сталкивалась ли ты на гастролях с какими-то его проявлениями?
— Лично я — нет. Но знаю, к примеру, что перед нашей поездкой в Вену с «Ричардом III» на фестиваль Wiener Festwochen его директору настоятельно рекомендовали отменить гастроли. Он за нас воевал, сошлись на том, что в городе не будет афиш спектакля. Когда в Лондоне «Гешер» показывал «Саломею», перед театром в Вест-Энде проходили митинги с лозунгами «Бойкот Израилю!» В Нью-Йорке, где мы играли «В тоннеле», рядом с Линкольн-центром выстроилась демонстрация людей в арабских одеждах с плакатами «Не ходите на этот спектакль».
— Тебя когда-нибудь просили высказать свою позицию по отношению к Израилю?
— Почти во всех интервью в Париже — где-то больше, где-то меньше — меня пытались вывести на эту тему, но я считаю, что мое высказывание — это мои роли.
— Твои недавние роли в «Гешере» — в спектаклях «Ричард III», «Души», «Мамаша Кураж» — оставляют впечатление, что тебе уже меньше интересны «гладкие» образы и больше привлекают человеческие, если можно так сказать, трещины: ментальные, эмоциональные.
— Да, конечно. Это следствие опыта и все того же возраста, за что я ему признательна. Благодарна судьбе и театру за возможность делать постоянно что-то новое, учиться, меняться.
— Какие три слова характеризуют тебя точнее всего?
— В три, наверное, не уложусь. Я вспыльчивая — могу резко выплеснуть наболевшее. Потом быстро остываю, спрашиваю себя, можно ли было этого не делать. И в профессии, и в жизни мне важнее всего находиться в согласии с собой, чтобы просыпаться утром и ничем не мучиться. Знаешь, похоже, я нашла три слова про меня. Вот они: сомнение, интуиция и свобода.
Jaffa Fest проходит в Тель-Авиве с 15 по 19 сентября, показы продолжатся в течение всего театрального сезона. Подробная программа доступна на сайте театра «Гешер».
