Загрузка ...
«И мудрости нет, и старости нет, а может, и смерти нет…». В ее последней книге «Халатная жизнь» нет алфавитного указателя, но если бы он был, можно сказать, что тут весь цвет отечественной культуры за последние семь десятилетий. А это всего лишь телефонная книжка Зои Борисовны Богуславской! Даже трудно вообразить, кого она не видела, с кем не общалась, с кем не дружила. Великий коммуникатор, виртуоз острых вопросов, бесстрашная спорщица, она при этом была очень уважительным, внимательным собеседником. Ее действительно интересовало чужое мнение, другая жизнь, оригинальная точка зрения, которая необязательно должна была совпадать с ее мнением.
Об этом хорошо написал ее сын Леонид в своем предисловии к книге ЗБ. Он признался, что она никогда его не воспитывала, не душила опекой, но с самого начала создавала «пространство свободы», общалась на равных, позволяла участвовать во взрослых разговорах, они с Вознесенским никогда не отделяли себя от жизни. Собственно, и Фонд А.А. Вознесенского, и премия Парабола, и документальные фильмы, и уютный особняк на Б. Ордынке, где сегодня проходят выставки, спектакли, концерты, — это еще одна жизнь, которую она прожила после смерти Андрея Андреевича Вознесенского во многом благодаря своему сыну Леониду.
Символично, что она и ушла сразу после дня рождения Вознесенского, 12 мая. Как будто отдала ему свой последний долг и теперь совсем свободна.
Мы нечасто говорили с ней об АА. Не то чтобы она специально избегала этой темы, но как-то все по касательной. И его любовная лирика, и другие женщины, и шестнадцать лет его мучительного угасания — все это оставалось за рамками наших разговоров и ее воспоминаний.
Но однажды ЗБ вдруг заговорила. Она как будто снова вернулась в те черные дни и бесконечные ночи. И первые признаки его болезни, и его падения, и то, как он однажды чуть не утонул в море, и все ее метания, чтобы его спасти… Она попыталась потом все это описать в своей последней книге. Тогда от ее голоса в телефонной трубке, монотонно перечислявшего все пытки и муки, через которые пришлось пройти АА и ей вместе с ним, у меня захватывало дух и застревали в горле слова сочувствия. На самом деле, сама того не подозревая, ЗБ описывала архетипическую экзистенциальную ситуацию, знакомую нам по пьесам Беккета. «Ожидание Годо» или «Счастливые дни» — это как раз то, что она сама пережила с Вознесенским на своей даче в Переделкино. Двое в присутствии любви и смерти. Гаснущая, исчезающая жизнь, которую она поддерживала неимоверным, немыслимым усилием. «Мы оба падаем, обняв мой крест», — его последние слова, обращенные к ней.
Помню похороны АА, этот его запрокинутый птичий профиль, делавший его похожим на измученного подростка. Спустя полгода — прощание с Беллой. Потом наступила очередь Евтушенко. И всюду в первых скорбных рядах сидела ЗБ, последняя свидетельница и соучастница их молодых триумфов, дружб, разрывов.
Они тогда ушли один за другим, а она осталась. Та, которая была по возрасту их всех старше, а по жизни — опытнее и мудрее. Зачем? Какой в этом был расчет судьбы? Какая сверхзадача? Может быть, чтобы успеть создать Фонд Вознесенского и разобрать его архив? Или подарить колокол Гоголь Центру, со звука которого начинался каждый новый спектакль? Или порадоваться рождению внучки, которую назвали в честь нее Зоей? Или дописать, договорить свою «Халатную жизнь»? Нам не дано этого знать.
«Под ночной переделкинский поезд, между зеркалом и окном, увлекательнейшую повесть пишет женщина легким пером».
Сегодня утром эта повесть была закончена.
